Несломленный. Находим силы, падая в бездну. Практики исцеления для тех, кто пережил психологическую травму

А потребность в терапевтических отношениях, где мы обретем свой эмоциональный приют, еще не говорит о том, что единственный человек, у которого есть право говорить о травме, – это клинический психолог. Как вы, возможно, помните из главы 1, клинической психологии предстоит еще долгий путь к адекватному восприятию травмы. Ложь, полуправда и дезинформация, которые распространились в обществе, затаились и в кабинетах у многих профессиональных психотерапевтов.

Несколько лет назад мой брак стал трещать по швам. Эта утрата меня ошеломила. Я как раз только переехала, и мне пришлось искать нового психотерапевта, чтобы со всем этим справиться. Где-то на третьей или четвертой сессии я села на кушетку и начала рассказывать о том, что по-прежнему не верю в происходящее. Психотерапевт, пожилой мужчина, похожий на ковбоя, оборвал меня на полуслове, а затем выдержал драматическую паузу, для пущего эффекта откинувшись на спинку кресла.

– А у вас все не как у нормальных людей, да?

Я моргнула несколько раз подряд, потеряв дар речи. А потом взяла сумку и собралась уходить.

– Что ж. Похоже, на этом и мы закончим.

Он снова заговорил – о том, что я замыкаюсь в себе и это никак мне не поможет. Я подняла руку и пошла дальше. Еще не дойдя до конца коридора, я уже начала искать новый эмоциональный приют. Заходя в лифт, я отправила подруге сообщение о том, что мне тут выдал этот «психотерапевт». И тут же нашла у нее эмоциональный приют. Когда я садилась в машину, то уже вовсю хохотала – отчасти над абсурдностью того, что только что произошло, а отчасти от огромного облегчения, ведь до этого у меня были другие

психотерапевты. До сих пор содрогаюсь при мысли о том, что было бы, если бы мне попался такой «специалист», когда мы было семнадцать и я пережила сексуализированное насилие. Или спустя полгода после того, как внезапно умер мой отец, и приступы паники сдавливали мне горло с такой неумолимой силой, что я начала подумывать о том, что единственный способ их прекратить – самой уйти из жизни. Если бы тогда я попала к такому психотерапевту и он сказал мне, что я не нормальный человек, я бы ему точно поверила.

Кстати, он не был каким-нибудь заурядным психотерапевтом. У него было образование в области психотерапии и психиатрии, он получил степень доктора философии в Гарварде и прошел ординатуру в одной из самых престижных психиатрических больниц в США. Я несколько дней внимательно изучала анкеты и выбирала себе специалиста. Я рассказываю вам об этом, чтобы вы знали: несколько ученых степеней и многолетний опыт работы еще не гарантируют, что человек готов подарить вам эмоциональный приют, в котором вы нуждаетесь. Иногда это готов сделать друг, которому вы пишете сообщение, пока едете в лифте. Важно вот что: опасно предполагать, что единственный человек, с которым вы можете поделиться своими невыносимыми переживаниями, – это квалифицированный специалист. Во-первых, квалификация не всегда гарантирует безопасное пространство. Во-вторых, когда мы верим, что единственное место, где можно исцелиться от травмы, – это кабинет психотерапевта, мы упускаем то, насколько сильное и целительное воздействие мы все способны оказывать друг на друга

– всегда.

Любые отношения, способные подарить вам эмоциональный приют и помочь справиться с невыносимым, являются терапевтическими. В терапевтических отношениях люди становятся союзниками. Участники таких отношений, будь то психотерапевт и пациент, коуч и клиент, начальник и подчиненный или двое друзей, объединяются для достижения общей цели. Оказывать терапевтическую помощь – значит проявлять заботу, подобно тому, как мы заботимся о растениях у себя в саду. И это очень действенная метафора! Мы нуждаемся друг в друге в моменты изоляции и боли, подобно тому, как цветы нуждаются в нашей заботе. А мы нуждаемся в том, чтобы заботиться о цветах, для собственного душевного равновесия. Мы нуждаемся друг в друге, чтобы вместе преодолевать препятствия и вместе расти. Чтобы представить, что наша жизнь – цветущий сад, о котором мы учимся заботиться. Чтобы вместе копаться в земле, выдергивать сорняки, которые пытаются все заполонить, и с любовью выбирать и сажать новые семена.

У меня большой опыт работы с двумя социальными стратами, с которыми меня почти ничего не связывает: ветеранами боевых действий и членами преступных группировок, отбывшими свой срок. И с теми, и с другими я работала коучем со специализацией на психологических травмах и помогала им реинтегрироваться в общество. Иногда мы говорили о будущем, но в основном о настоящем – самом настоящем настоящем, которое происходит сегодня. Они рассказывали мне о том, как настоящее иногда затмевают тени прошлого, причем целиком и совершенно внезапно. Я же делала все, что в моих силах: признавала их чувства, развеивала мифы и учила пользоваться инструментами. Мы строили планы, исправляли ошибки и старались признавать даже маленькие победы на фоне старых добрых поражений.

Что я точно не ожидала слышать настолько часто, так это: