Никита Хрущев. Вождь вне системы

Государственный договор с Австрией должен был показать Федеративной Республике Германии преимущества нейтралитета. Кремль несколько лет пытался предотвратить перевооружение ФРГ и в начале 1954 года даже предложил создать единую, разоруженную и нейтральную Германию. Идея была похожей на ту, из-за которой нападали на Берию в 1953-м, но теперь все было представлено как часть политики разрядки, а не как поспешная капитуляция перед капитализмом.

Не получилось. В начале мая 1955 года союзники признали суверенитет западных немцев, а ФРГ, в свою очередь, ратифицировала Парижские соглашения предыдущего года и вступила в НАТО. Москва сразу же подписала договор с Австрией и аннулировала военные договоры о дружбе с Францией и Великобританией. Через неделю СССР и соцстраны образовали Организацию Варшавского договора.

Тем не менее «мирное сосуществование» шло полным ходом. Уже осенью канцлер ФРГ Конрад Аденауэр приехал в Москву для обсуждения нормализации отношений. Выгоды от экономических, даже политических связей с Бонном были важнее идеологических стычек. В результате обе стороны установили первые дипломатические и торговые связи, а 10 000 репатриированных немецких военнопленных досрочно вернулись на родину[372].

ФРГ предлагала огромную финансовую помощь Восточной Германии в обмен на воссоединение — по сути, Аденауэр предложил выкупить ГДР у Кремля. На это мог пойти расчетливый Берия, но не романтик коммунизма Хрущев. Он рассматривал ситуацию с точки зрения теории домино: «Если бы мы поддались на подобные уговоры или угрозы, это стало бы политическим и стратегическим отступлением, отказом от ГДР, от ее пути социалистического развития. Это вдохновило бы агрессивные силы Западной Германии на еще больший нажим, чтобы потом отодвинуть польскую границу восточнее… Это могло послужить началом цепной реакции. На это мы никак не могли пойти»[373].

Аденауэр был глубоким антисоветчиком — особенно он возмущался атеизмом первого секретаря, — а Хрущев видел в нем враждебного «представителя крупного капитала», «мелочного человека», способного на «грубую лесть». Это не мешало им поддерживать отношения. Немец коллекционировал алкоголь, и Хрущев, всегда готовый похвастаться достижениями социализма, слал ему ящики с грузинской, крымской и молдавской продукцией. В ответ он получал рислинг, мускат и изысканное «ледяное» вино.

Когда дома не было гостей, бутылки стояли нетронутыми. Никто эти дегустационные подарки не отслеживал, и сначала студентка Лена тихо забирала вино на вечеринки в институт, а потом мама Юля, поступив в университет на факультет журналистики, таскала из кладовки бутылки на свои тусовки. Советская молодежь в иностранных винах не разбиралась, и она брала то, что выглядело попроще, в основном рислинг. Наверное, он был хорошим и дорогим, но кислым, и молодые журналисты сыпали туда сахар ложками. Когда Аджубей случайно их застукал, он устроил Лене и Юле взбучку — не за то, что взяли, а за то, что портили изысканный букет. Юным Хрущевым влетело и за порчу забора.

Александр Галич и Геннадий Шпаликов еще только напишут свое знаменитое:

Мы поехали за город,А за городом дожди,А за городом заборы,За заборами — вожди.

Все правда, забор на даче первого секретаря в Огарево был внушительный — двухметровый — и как следует из песни: «Там глядят из-за забора на прохожих стукачи». Но охранников было немного, и через выломанные доски можно было, не светясь на проходной, ускользать с вином от покровительственного ока Нины Петровны. «Стукачи» обходили территорию и иногда замечали дырки в ограде; их заделывали, но девушки потом отрывали доски в других местах.