Никита Хрущев. Вождь вне системы

Гостей отвезли в Белый дворец, резиденцию маршала в Белграде, построенную перед войной для последних югославских королей. Она поражала роскошью — мебелью в наполеоновском стиле, пышными персидскими коврами, сверкающими итальянскими люстрами. Советским начальникам, селившимся во дворцах царей, это не должно было быть в диковинку, но в то время их социализм был в общем скромным. Сталин был аскетом, и его соратники жили с учетной мебелью и одинаковыми сервизами, распределяемыми государством. Ели и пили они не как обычные люди и жили просторно и с удобствами, но сама обстановка была без претензий. Роскошь началась позже. Тито же действительно обосновался во дворце, как коммунистический король. Советская делегация только ахала, а Молотов бы точно упал в обморок от этой «буржуазности».

Речь Н. С. Хрущева на аэродроме по прибытии в Белград

26 мая 1955

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 543. Л. 1]

Приглашение Н. С. Хрущеву от имени И. Б. Тито на обед в Белом дворце

27 мая 1955

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 543. Л. 6]

Хрущеву Югославия показалась нищей. В деревнях, которые он попросил показать, «бедность бросалась в глаза. Мы сами были не богаты, но югославы были еще беднее»[381]. Пока он разъезжал по окрестностям, Булганин и другие отдыхали в столице. В резиденциях, Белом дворце и другом дворце, Президентском, где проходили встречи, — всюду чрезмерное великолепие поражало присутствующих.

Когда 27 мая начались переговоры, Хрущев дал понять, что, хотя у советско-югославского сближения много противников, они здесь говорят от имени «коллективного руководства». Он делал упор на недавнее сталинское прошлое, сокрушался о «потере многих честных товарищей», обещал «освободить тысячи людей и вернуть их в партию». В этих выступлениях формировалось и его собственное отношение к Сталину. Между нами было много разногласий о том, как относиться к вождю, говорил он, но нельзя судить о нем, слабом, в конце его жизни. Югославы, конечно, пострадали, но СССР пришлось мириться с гораздо худшим со стороны отца народов[382].

Тито кивал, но прощать Кремль за Сталина не спешил. Визит нового руководства в Югославию был их почти первым дипломатическим выходом в западный мир. Журналисты, приглашенные на прием в советском посольстве перед отъездом делегации, писали о Хрущеве: этот упитанный лысеющий экстраверт в мешковатом черном костюме нелепо смотрится на фоне элегантных кителей и смокингов хозяев; он излучает энергию, но не интеллект; громкий шут, который долго не протянет[383]. Распространенная ошибка многих, недооценивавших Хрущева.

Поездка все же была полезной. Тито согласился начать обсуждение партийных вопросов. На заседании Президиума 6 июня Хрущев отчитался о контактах, для развития которых потребуются «решимость и терпение».

Молотов по-прежнему сомневался. 9 июля на пленуме ЦК опять обсуждали Югославию. За министром иностранных дел признали право не соглашаться с другими членами Президиума, но разговор шел на повышенных тонах. Хрущев сказал, что, когда в 1948 году югославов обвиняли в «национализме» от имени Политбюро, его мнения никто не спросил, а если бы Сталина правильно информировали о ситуации в Югославии, «он бы глубже рассмотрел этот вопрос и не допустил разрыва». Именно Берия и Абакумов сфабриковали в Венгрии процесс над Ласло Райком, которого в 1949 году обвинили в шпионаже в пользу Америки и Тито[384].

Молотов настаивал, что виноваты югославы: на VI съезде своего Союза коммунистов в 1952 году они назвали СССР «новой агрессивной силой, претендующей на мировую гегемонию и представляющей собой угрозу миру во всем мире». Хрущев парировал, что это было в разгар Корейской войны, которую начал Советский Союз. «Кому была нужна эта война?» — добавил он[385].

Спорил с Молотовым и Михаил Суслов — он был признанным консерватором (говорят, Сталин готовил его в преемники[386]; впрочем, с годами количество таких претендентов растет), но пока следовал хрущевской партийной линии и казался даже полезным своей бескомпромиссностью. Булганин вспомнил, как в 1948-м «сидели мы несколько дней и ночей… в уголке у Сталина… Товарищ Молотов писал под диктовку Сталина… Вот тогда и выдумали и насчет марксизма-ленинизма, и насчет национализма». Все из-за того, «что Тито решил двинуть дивизию в Албанию и не спросил у Сталина… Как же это так — Сталина и не спросил?»[387]

После Булганина выступал Микоян, аргументированно говорил о привязанности Молотова к старым «ярлыкам», несмотря на сложный мир. Расширив географию, он привел пример Индии: это больше не «буржуазно-помещичье государство»; там ликвидирован феодализм и проводится аграрная реформа. Как всегда, Анастас Иванович говорил так, как будто никакого отношения к предыдущим сталинским перегибам не имел, и просто рассуждал с позиций логики и здравого смысла.