Никита Хрущев. Вождь вне системы

Как-то ночью странноюЗаявился к нам в барак«Кум» со всей охраною…Малосольный огурецКум жевал внимательно.Скажет слово и поест,Морда вся в апатии.«Был, — сказал он, — говны, съездСлавной нашей партии…Про Китай и про ЛаосГоворились прения,Но особо встал вопросПро Отца и Гения».Кум докушал огурецИ закончил с мукою:«Оказался наш ОтецНе отцом, а сукою».

Широта круга участников обсуждения зависела от местных начальников; некоторые не знали, как отвечать на острые вопросы, и поэтому стремились ограничить дебаты. Секретарь Владимирского обкома партии жаловался, что еле-еле отбивается от вопросов на партийных собраниях[453]. Рядовые коммунисты начали поднимать такие неудобные для партии темы, как многопартийная демократия и свободные выборы.

«Почему же, — спрашивали они, — не могли противостоять этому произволу тт. Хрущев, Молотов, Ворошилов, члены партии? Почему же они положили Сталина рядом с Лениным? Как понимать, что товарищ Хрущев предложил съезду почтить память Сталина? Какие меры приняты ЦК для предотвращения… самовозвеличивания со стороны отдельных авантюристов и перерожденцев, как это было со Сталиным?»

Особенно волновалась интеллигенция: в Ленинграде, в поселке физиков в Дубне, в московской Академии наук. «Разве приписывание всех ошибок тов. Сталину не есть культ личности?.. Не является ли данью культу личности мнение, что один Сталин мог сломить волю большинства партии?» — интересовались одни. «Мы и сейчас повторяем культ личности, возвеличивая Хрущева», — говорили другие. «У нас такое положение, когда собственность принадлежит народу, а власть — …кучке прохвостов», — настаивали третьи. А четвертые вопрошали: «Чем было наше государство в продолжение почти 30 лет: демократической республикой или тоталитарным государством?.. Не способствуют ли культу личности однопартийность и почти полное слияние органов власти и партийных органов?»[454]

Хрущев предусмотрительно предупреждал в докладе: «Мы должны со всей серьезностью отнестись к вопросу о культе личности… Но надо знать меру, не питать врагов, не обнажать перед ними наших язв». И теперь выступающих с критикой коммунистов осуждали как «неправильно понявших линию партии», некоторых исключали из КПСС или увольняли с работы. Появились и первые политические психушки — требовавших более последовательного разоблачения сталинских преступлений объявляли душевнобольными[455].

Обсуждали доклад и в маминой школе. Классная руководительница была прогрессивной, и, чтобы проникнуться моментом всеобщей критики, их выпускной класс повели в Мавзолей Ленина — Сталина. Около свежемумифицированного желтого лица вождя народов Юля слышала, как посетители шипели проклятия в его адрес; кто-то тихонько, чтобы не заметила милиция, плюнул ему в гроб; одна немолодая женщина истово перекрестилась, как на икону.