Никита Хрущев. Вождь вне системы

Уже после отставки в 1968 году прадедушка пришел на спектакль театра «Современник» по пьесе Шатрова «Большевики». Мама дружила с Шатровым и попросила у него билеты. Нина Петровна идти не хотела (еще обругают), но, когда они вошли в зал, зрители встали и начали аплодировать. «Видишь, я же говорил, все будет хорошо». В перерыве их пригласил в кабинет режиссер Олег Ефремов. Главным героем был Яков Свердлов, которого играл Игорь Кваша, и, конечно, и режиссер, и актеры, и особенно драматург хотели узнать из первых уст, правильно ли они изобразили большевиков. Разговор зашел о Рыкове и Бухарине. Хрущев сказал, что старая гвардия была уничтожена, как и все остальные, просто так и что показательные процессы не доказали никакой вины. «Надо было их реабилитировать, но европейские коммунисты испугались. Столько было сопротивления, мы бы не вытянули. Я виноват, особенно с Бухариным». Он вспомнил, что восхищался этой «совестью партии» еще во время Гражданской войны. (Но ничего не сказал о том, что сам громил Бухарина в речах, когда был секретарем Московского горкома.) Присутствующие были потрясены, услышав такую крамолу. На следующий день и Ефремова, и Шатрова, и Квашу вызвали в отдел кадров. Их по отдельности допрашивал человек в погонах, а они все уверяли, что Хрущев остается «верным коммунистом», и ни слова не сказали о процессах, Бухарине и его невиновности.

А еще через 20 лет во время перестройки мама познакомилась с Пайеттой и даже навещала его в Риме. Он подтвердил версию Хрущева об опасении европейских коммунистов, что разоблачение показательных процессов негативно скажется на их партиях. Итальянец объяснил, что постоянное советское метание между «врагами — не врагами» очень затрудняло рекрутирование коммунистов в Европе. Он был сторонником «мильоризма» — эволюционных реформ и объединения международных сил — поэтому считал, что надо избегать кризисов, а не создавать их.

Все же Тольятти был прав, критикуя недостатки осуждения «одной личности». Никита Сергеевич вспоминал предупреждение Черчилля: «„Нужно дать народу время переварить то, что вы сообщили, иначе это обернется против вас“… Старая лиса Черчилль боится, что если в результате наших неумных действий мы будем отстранены от руководства страной, то к власти придет правительство, которое возвратится к сталинским методам резкой нетерпимости. Я сказал Черчиллю: „Мы это учтем“»[443].

Черчилль имел в виду другое. Англия, страна с многовековым имперским мышлением, настаивающая на своем цивилизационном превосходстве, в то время начала избавляться от многочисленных колоний. Британец видел, как тяжело дается отказ от геополитического эгоцентризма. А советское общество, если и готово было отказаться от репрессий, свято верило в абсолютизм власти, что, кстати, показала и сама речь Хрущева, вскрыв следствия, но не сумев честно осознать причины культа.