Никита Хрущев. Вождь вне системы

На венском вокзале советских гостей встречали австрийские высокопоставленные лица; по протоколу пришли Молотов и Жемчужина. Прабабушка вспоминала: «Мы были рады их видеть. Вячеслав Михайлович был нашим постоянным представителем в Международном агентстве по атомной энергии. Никита Сергеевич пожал ему руку, хотел обнять. Но тот не стал, отстранился. Я его понимаю; через год его из партии исключили и на пенсию отправили».

Прабабушка признавала, что после столкновений 1957 года трудно было ожидать от Молотовых приветливости. Она этого не говорила, но была очевидно недовольна прадедушкой — после такого многолетнего служения партии Вячеслава Михайловича могли бы не лишать членства в ней: «Он ведь партийные взносы платил и после, до конца жизни платил».

Основная тема Кеннеди в Вене — призыв к общей разрядке между Востоком и Западом при сохранении существующего положения дел — показалась Хрущеву по-западному лицемерной. В напряженной международной обстановке ни одна из сторон не должна пытаться изменить сложившийся баланс сил, сказал президент. Хрущев же считал, что международный баланс уже изменился. Коммунизм повсюду набирает силу, а Кеннеди просит его помочь сохранить статус-кво не ради мира, а чтобы дать Америке экономические и политические преимущества. Ведь США сами только что пытались изменить статус-кво на Кубе. Он был уверен, что они не оставят попыток свергнуть неугодный им революционный режим, подающий «плохой пример» другим странам в Латинской Америке.

Кеннеди попытался объяснить Хрущеву, почему коммунизм не сможет победить капитализм. Он оказался прав, но тогда первый секретарь был намного более искушенным демагогом, и к концу беседы американец был совершенно измучен его идеологическими атаками. Позже он сказал своему брату Роберту, что иметь дело с главным коммунистом СССР это «как иметь дело с отцом», только учит и никаких аргументов не признает[658].

Потом уже говорили, что из-за сокрушительного напора премьера президент отказался от переговоров по Берлину, но он и не собирался их вести. Он хотел выглядеть «ястребом» для домашней аудитории. Эйзенхауэр хотя бы признавал «ненормальность» ситуации в Берлине, а Кеннеди просто заявил, что «он вступил в должность не для того, чтобы принимать решения, противоречащие интересам США». Когда Хрущев предложил хотя бы временное соглашение о будущем Берлина, его собеседник отказался без обсуждений. Никита Сергеевич съязвил: «Если Соединенные Штаты хотят войны, это их проблема». — «Значит, нас ждет холодная зима», — ответил американец[659].

Макмиллан, с которым Кеннеди встретился после саммита, вспоминал, что тот казался совершенно «сбитым с толку… полностью подавленным безжалостностью и грубостью российского премьера»[660]. Хрущев же по возвращении из Австрии якобы с удовольствием отметил: «Думаю, мы напугали этого молодого человека»[661]. А Громыко так отчитался о встрече в своем министерстве: «Если попытаться образно выразиться, то это была встреча гиганта и пигмея»[662].

И все же, по свидетельству пресс-секретаря Кеннеди Пьера Сэлинджера, обаятельного французского американца, с которым я часто разговаривала в Америке, они друг другу очень понравились лично. Хрущев спросил бывшего военного лейтенанта флота:

— Сколько вам лет, господин президент?

— Только что исполнилось 44.

— Моему сыну сейчас было бы столько же.

С тех пор распространилась версия, что так Хрущев хотел поставить его на место, или из-за молодости, или из-за прегрешений — сегодня всем известна любвеобильность президента, а тогда о ней знал Кремль из репортажей разведки. Но по версии Сэлинджера, Кеннеди не думал, что премьер сравнивал его со своим погибшим сыном Леонидом, чтобы унизить, а это была боль отца, который хотел бы видеть своего мальчика таким же живым и бодрым. Как и Леонид, у которого плохо срослась нога, Джон страдал от болей в спине после серьезной травмы, полученной после столкновения лодки, которой он командовал, с японским судном в 1943 году.