Никита Хрущев. Вождь вне системы

Это гигантское заграждение стало уродливым и угрюмым памятником советской несвободы и наследием Хрущева на многие десятилетия. Воздвигнутая для удержания немецких рабочих от побега из «рабочего рая», она была пропагандистской катастрофой. Но, как и в Венгрии 1956 года, политическая реальность отличалась от марксистских догматов: загнивающий Запад жил лучше, чем процветающий коммунизм. Хотя теперь, когда соревнованию систем больше не угрожал вид красиво упакованных товаров из буржуазных магазинов, Кремль даже начал говорить об улучшении экономических показателей ГДР[669]. В ответ восточные берлинцы мрачно иронизировали: «Меняю комфортабельную квартиру на дырку в стене».

На американского президента ультиматумы по объединению Германии не действовали, и Хрущев восполнял их воинственной риторикой[670]. Кеннеди тоже решил поиграть мускулами. Он не мальчишка какой-то, чтобы позволять Советам ущемлять свободы народов, он снесет колючую проволоку. 26 и 27 октября внушительные американские бульдозеры зарычали моторами на Фридрихштрассе, у Бранденбургских ворот, и у КПП Чарли, главного пропускного пункта между Западным и Восточным Берлином. На другой стороне, нацелив на них дула пушек, наготове стояли советские танки. Но, как и Кеннеди, Хрущеву не нужна была атака, он только не хотел выглядеть слабаком. Попугав американцев, он отозвал танки. Бульдозеры тоже отошли от стены.

Алексей Аджубей не раз вспоминал, что стена предполагалась как краткосрочная мера[671]. Хрущев не сегодня завтра собирался построить процветающий коммунизм, а значит, у восточных немцев больше не будет необходимости бежать на Запад. После ухода с поста канцлера недружелюбного Аденауэра первый секретарь даже послал Алексея Ивановича в Бонн. Летом 1964-го его зять — злые языки называли Аджубея «принц-комсорг» — журналист и неформальный советник должен был обсудить улучшение отношений с новым правительством. Кремлевский посланник чересчур разговорился, практически пообещав немцам скорое открытие границ. Вместо секретного обмена мнениями разгорелся скандал. Хрущеву пришлось от всего отпираться, потом его сняли, и стена простояла намного дольше, чем было задумано.

Но тогда, в 1961-м, он расценил отход американцев как победу: «Мы преподали им урок»[672]. Для примера, каким бы мог быть этот урок, 30 октября СССР взорвал ядерную бомбу в 58 мегатонн, самую большую за свою историю. Это еще больше убедило США в угрозе Советов, и они в ответ установили баллистические ракеты «Юпитер» в Турции.

Комментируя события этого периода, Твардовский раздумывал: «Не может же быть, чтобы мы впрямь напрашивались на войну. Это проба характеров и нервов. Обе стороны имеют в запасе готовность пойти на уступки»[673].

И Хрущев имел — свое самое мягкое и эффективное оружие, жену-пропагандиста. Она предложила обратиться с призывом о мире к женщинам Америки. Посол Томпсон, который все время уверял Белый дом, что Кремль ни с кем воевать не собирается, с удовольствием это организовал. Совершенно беспрецедентно для СССР в феврале 1962 года Нина Петровна выступила по Эн-пи-ар, национальному публичному радио США, предупреждая о кошмарах ядерной войны. «Нью-Йорк таймс» написала об этом в неожиданно положительных тонах — пусть с сильным русским акцентом, «советская первая леди» говорила спокойно, уверенно и по-матерински, — но американцы все равно были в ужасе от риторики ее мужа[674]. Тогда школьники начали практиковать защиту от «воинственных Советов» — duck and cover, прятаться под партой, закрыв голову руками.

Нужно было как-то успокаивать общественное мнение. Кеннеди решил, что нельзя позволять СССР угрожать Западу мифическим ракетным преимуществом, и рассекретил данные разведки США. Вашингтон существенно превосходит Москву в ядерном арсенале, так что бояться надо не нам, а им: у Советского Союза не 75 действующих межконтинентальных баллистических ракет, как считалось раньше, а от силы 20. В 1957 году Хрущев мог сказать, что американцы «дрожали» при мысли о советской ядерной мощи, а что делать в 1962-м?

Решение пришло к нему во время весеннего визита в Болгарию. Вместе с Малиновским он шел по пляжу в Варне, и маршал махнул рукой в сторону Турции. Там, на противоположном берегу Черного моря, располагались базы тех самых «Юпитеров», нацеленных на Москву, Киев и другие города СССР.

По воспоминаниям советского посла на Кубе Александра Алексеева, Хрущев считал эти ракеты личным оскорблением, возмущаясь дисбалансом сил: «Поскольку американцы уже окружили Советский Союз кольцом своих военных баз и ракетных установок различного назначения, мы должны заплатить им их же монетой, дать им попробовать собственное лекарство, чтобы на себе почувствовать, каково живется под прицелом ядерного оружия»[675].