Никита Хрущев. Вождь вне системы

Предложенная реорганизация тем не менее показала резкий сдвиг в мышлении Никиты Сергеевича. После смерти Сталина, когда сначала Берия, а затем Маленков стремились отделить партию от хозяйствования, Хрущев отстаивал первенство ее роли над всем, чем и полюбился региональным коммунистам. Но в 1962-м, вдохновленный неожиданным открытием работ Ленина 1918 года о приоритете экономики над политикой в задачах партии (некоторые считают это специально подстроенной фальшивкой)[769], он вернулся к этим идеям. Хотя для него это была эволюция взглядов, основанная на развитии послесталинского СССР, а не на стремлении, как у Берии, держать партию в подчинении у спецслужб.

Пойдя против течения, Хрущев сам наткнулся на яростное сопротивление нового поколения региональных партийцев, возмущенных снижением своего авторитета. Деление на сельское и промышленное спровоцировало ожесточенное соперничество между новыми и старыми партсекретарями не только за бюджет, но и за контроль над образованием, здравоохранением, деятельностью правоохранительных органов — категориями, не подпадающими ни под сферу промышленности, ни под сферу сельского хозяйства. Многие не боялись возражать[770], а некоторые парторганизации так и подчинялись единому секретарю до отставки Хрущева, после чего реформу просто отменили[771]. При другом строе такое соревнование было бы полезным — к этому он и стремился, — но разделение власти в административно-командной системе приводило к еще более ожесточенной борьбе за власть.

В то же время усилилась склонность первого секретаря не только раздражаться, но и запугивать. До этого с ним в общем-то можно было спорить, но теперь он надувался от любого намека на критику. Уже в перестроечных воспоминаниях это подтверждали его бывшие соратники: Геннадий Воронов, председатель Совмина РСФСР и один из главных его «сместителей» в 1964 году, вспоминал об «абсолютно свободном характере обсуждения» в Президиуме до 1961 года; другие соглашались — Никита Сергеевич выслушивал точки зрения, расходящиеся с его собственной[772].

Фурцева рассказывала моей маме, что было будто бы «два Хрущева»: один до XXII съезда, другой после. Он слишком долго оставался у власти, и ухудшение характера стало результатом разочарований и неудач. Как говорила прабабушка: «Хрущев 1962 года это уже не Хрущев 1958-го». Он становился все более самоуверенным в своем всезнании, все менее открытым к другим мнениям.

В начале 1980-х в момент особой откровенности в Жуковке за чаем прабабушка призналась, что очень волновалась, что прадедушка опять заболеет от переживаний, как в 1947 году во время киевского визита Кагановича. Хрущев кидался от кризиса к кризису, пытался рационализировать и реформировать, но неповоротливая система — тот неподвижный чан с тестом, о котором он говорил на пенсии, — увязала в проблемах все глубже и глубже. А он романтически продолжал верить, что все же угадает волшебную формулу плановой экономики, которая принесет сказочные плоды.

Вскоре после разделения функций партийных кадров началась очередная реорганизация совнархозов. Местничество оставалось их главной проблемой[773], не выполнялись региональные поставки, во многом потому, что даже между соседствующими областями не было приличных дорог. Как в старой пословице, в России две проблемы — дороги и дураки.

Реорганизация 1962 года предполагала укрепить власть центра — создать руководящий Совет народного хозяйства СССР — и вдвое сократить число совнархозов за счет укрупнения экономических районов. Не для того, чтобы диктовать, а чтобы понимать, что же все-таки происходит на местах. Если сами начальники из Москвы не едут в глубинку, надо назначить людей, обязанностью которых будет туда ездить. Появились и новые органы партийного контроля, которые возглавил бывший шеф КГБ Александр Шелепин. Но и эта попытка разработать эффективную систему координации решений центра и их выполнения на местах не достигла цели. Областные партийные секретари восприняли ее как еще большее ограничение своей власти.