Никита Хрущев. Вождь вне системы

В октябре 1960 года участник Сталинградской битвы, журналист и писатель Василий Гроссман передал в «Новый мир» рукопись книги «Жизнь и судьба» — продолжение своего первого романа о Сталинграде «За правое дело». Напечатанный у Твардовского в 1952-м, он сразу же подвергся разгрому «за отступление писателя от позиций партийности литературы», то есть за слишком пристальное внимание к роли простого народа в победе вместо «организующей роли партии»[807]. Теперь же автор просил редактора «просто прочитать». До этого он отдал роман в «Знамя» — не остыла литературная обида, что «Новый мир» не защитил его от нападок десять лет назад, — но консервативный редактор «Знамени» Вадим Кожевников не «клюнул». На Твардовского же — а он был не новичок, сам о Великой Отечественной писал — эпопея Гроссмана произвела сильнейшее впечатление: «В сравнении с ней „Живаго“ и „Хлеб единый“ — детские штучки… новый этап в литературе… возвращение ей подлинного значения правдивого свидетельства жизни»[808]. Но можно ли печатать этот почти библейский, безысходный подход к проблемам войны и мира в СССР? Твардовский оказался прав, невозможно.

Версии ареста рукописи разнятся: или Кожевников сдал ее в КГБ, или ее изъяли уже из «Нового мира». Госбезопасность конфисковала почти все экземпляры, даже копирку у машинистки. Но предусмотрительный Гроссман спрятал несколько черновиков по друзьям, и роман остался жив. Через год — как раз после антисталинского XXII съезда, заново давшего надежду интеллигенции на свободу и справедливость, — обращаясь к Хрущеву, писатель выплеснул крик своей разочарованной души:

Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенства, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям… Методы, которыми все происшедшее с моей книгой хотят оставить в тайне, не есть методы борьбы с неправдой, с клеветой. Так с ложью не борются. Так борются против правды… Как понять это в свете идей ХХІІ съезда партии? Вы на ХХІІ съезде партии безоговорочно осудили кровавые беззакония и жестокости, которые были совершены Сталиным. Сила и смелость, с которой Вы сделали это, дают все основания думать, что нормы нашей демократии будут расти так же, как выросли со времен разрухи, сопутствовавшей гражданской войне, нормы производства стали, угля, электричества. Ведь в росте демократии и свободы еще больше, чем в росте производства и потребления, существо нового человеческого общества. Вне беспрерывного роста норм свободы и демократии новое общество мне кажется немыслимым[809].

Историки не уверены, что письмо дошло до адресата.

Если и дошло, Хрущев бы вряд ли помог. Моя мама была уверена, что часто отлучающемуся из Москвы первому секретарю уже тогда передавали фильтрованную информацию. Сам бы он этот огромный роман не осилил: и времени бы не нашел, да и не «понял бы ничего», говорила она, «жесткий, всеохватный, без проблеска надежды стиль Гроссмана ни в какое сравнение не шел с мужицким оптимизмом „Ивана Денисовича“».

Однако Суслов, который уже однажды «успешно» разобрался с Пастернаком, с Гроссманом встретился. Главный идеолог сразу предупредил, что он лично «Жизнь и судьбу» не читал (как когда-то «Живаго»), но советники подготовили докладную записку, из которой ясно, что такой роман может быть опубликован только лет через 200–300. А пока его напечатание будет вредить делу мира и социализма.

У Твардовского были все основания перестраховываться. Поэтому появление повести Солженицына в ноябрьском номере «Нового мира» было не менее невероятно и еще более общественно значимо, чем в ранние дни «оттепели» публикации Чуковской, Зорина и Эренбурга. Александр Исаевич был прав: «Денисовичу» бы не жить без Твардовского и без Хрущева[810]. Никита Сергеевич считал автора «Теркина» гением и абсолютно доверял его литературному мнению, а произведение Солженицына называл великим: «Ужас и надежда в одном дне, в этой тоненькой брошюрке», — говорил он дома. Уже в эмиграции теперь всемирно известный автор объяснил: «Хрущев брал инстинктом, чем и отличался от всех коммунистических вождей»[811].

Из записки отдела культуры ЦК КПСС о беседе с В. С. Гроссманом

4 марта 1961

[Из открытых источников]

Первый секретарь заказал тысячи копий журнала (даже пришлось допечатывать) и распространял их среди высоких партийцев на расширенном пленуме ЦК 19 ноября с требованием, чтобы все читали. Так аппаратчики и выходили из Кремля, с документами партии и с 11-м номером журнала «Новый мир».