Никита Хрущев. Вождь вне системы

«Денисович» вышел по следам еще одного революционного литературного события. Сразу после выноса Иосифа Виссарионовича из Мавзолея Евгений Евтушенко написал стихотворение «Наследники Сталина». Оно было не только на злобу дня, но, как показала наша история, провидческим:

Он лишь отдохнуть прикорнул.И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:удвоить, утроить у этой стены караул,чтоб Сталин не встал и со Сталиным — прошлое.Нет, Сталин не умер. Считает он смерть поправимостью.Мы вынесли из Мавзолея его.Но как из наследников Сталина — Сталина вынести?

А. И. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича». Первое издание. Издательство «Советский писатель»

1963

[Семейный архив автора]

Намеки были не только на уже падших членов «антипартийной группы» Булганина и Ворошилова, они явно касались второго человека после Хрущева, Фрола Козлова и, как оказалось, будущих нас.

Поэт рассказывал маме, как он набрался храбрости и показал стихи Твардовскому

— Как наверху отреагируют, думаете?

— Спрячьте Вашу антисоветчину в дальний ящик стола и никому не показывайте, — хмуро ответил редактор «Нового мира», дав понять, что в его журнале «Наследникам» не выйти.

«Тогда неугомонный Женька начал читать стихотворение на творческих встречах», — уже потом делилась со мной мама. Многие демонстративно уходили, а секретарь Российского союза писателей Соболев (про которого в 1957 году прадедушка сказал, что он для СССР «дороже, чем партийная Алигер») обвинил Евтушенко в антисоветчине. Тот не испугался и передал стихи Аджубею, а Аджубей принес их Хрущеву, который в стихи влюбился. Выступая в октябре 1962 года перед колхозниками в Абхазии, он вытащил листок и прочитал им «Наследников». По версии Евтушенко, которую он неоднократно рассказывал: «Хрущев послал стихи в „Правду“ на военном самолете, и они были опубликованы 21 октября, став сенсацией. Группа партработников, не зная, что сам первый дал указание, написала ему письмо, обвинив в антипартийном поступке редактора „Правды“ Сатюкова».

Реакция Твардовского интересна; он ведь уже готовился к напечатанию Солженицына, почему не Евтушенко? Возможно, так как не воспринимал молодого поэта всерьез, отказывал ему в таланте, хотя и признавал, что он «парень одаренный, бойкий и попал „на струю“», потому что он «полузапретный плод», а аудитория теперь хочет «чего-то не казенного… на западный образец»[812]. А может быть, редактор не надеялся вытянуть и то и другое, особенно после проигранной битвы за роман Гроссмана.

Вынос тела Сталина из Мавзолея, строки из «Наследников» и публикация «Денисовича» раскалывали общество. Солженицын вспоминал, как ему писали письма после выхода книги: одни делились собственными историями ГУЛАГа, другие считали его клеветником России[813].

После отставки Хрущева в 1964 году стихотворение Евтушенко не было включено ни в одну из его книг, а текст, напечатанный в «Правде», был недоступен вплоть до перестройки. Солженицын вскоре стал «врагом» Советов[814], а о Гроссмане, не дожившем ни до отстранения первого секретаря, ни до публикации своего романа в конце 1970-х в самиздате, широкая публика вновь заговорила только в 1988 году.

Но тогда, осенью 1962-го, казалось, что десталинизацию не остановить. В институтах создавались студенческие кружки. Молодежь жила поэтическими чтениями и дискуссиями обо всем. Возникали университетские сообщества с «мягкими» названиями типа «Клуб творческой молодежи». В Киеве такая группа начала расследование массовых захоронений жертв ГУЛАГа[815]. Не все клубы были партийно-идеологическими, некоторые обсуждали моду и джазовую музыку.