Никита Хрущев. Вождь вне системы

По рассказам тети Рады, когда они переехали в Киев, ее, девятилетнюю, отдали в украинскую школу. Нина Петровна считала, что ей не помешает свободно знать еще один родной язык. Но почти сразу же перевели в русскую, где изучение украинского было номинальным. Перед этим «родители долго спорили в спальне, говорили что-то про директиву партии». И здесь прадедушка опять себе противоречил — он любил украинский, сам хотел в нем совершенствоваться, одновременно подавляя его главенство в республике.

На пенсии до него доходили слухи, что мастера украинской литературы — Павло Тычина, Александр Корнейчук и Микола Бажан — теперь говорят, что подавлять в школах национальный язык было его ужаснейшей ошибкой. «Как будто они, все мои „близкие друзья“, которым я помогал и не раз спасал от сталинского гнева, сами не пели тогда дифирамбы этой политике», — недоумевал он и рассказывал историю о вожде.

Тот поехал навестить мать в Гори. Все секретно, но народ прознал: «Царь едет». Он вышел из вагона, и толпа молящихся женщин встала на колени на дороге и поползла к нему: «Верни нашим детям грузинский язык!» Сталин крикнул: «Уймитесь, дуры! Где ваши дети потом по-грузински работу найдут?», плюнул и уехал, так и не повидавшись с матерью, которая умерла в 1937 году. Впрочем, добавлял Хрущев, «Сталин был таким же грузином, как Гоголь украинцем».

Для интернационалиста Хрущева даже намеки на проявление почвенничества были крамольны. Он не только следовал линии партии, он искренне верил в преимущества однородного коммунизма с центром в русскоязычной Москве.

Приближался 125-летний юбилей Тараса Шевченко, и его творчество надо было переосмыслить так, чтобы из украинского националиста, которого в 1847 году за «малоросские» стихи отправили служить в русскую императорскую армию, он превратился в борца с самодержавием[105]. Дома я нашла брошюру «Советский музей» 1939 года, посвященную Шевченко. На обложке красовался рисованный портрет Сталина с книгой вместо привычной трубки, а одна статья, «Великий украинский народный поэт», испещрена карандашными пометками Хрущева. Он готовился к докладу об «обрусении» поэта. А эти дебаты — русско-украинский ли Шевченко поэт или просто украинский — не утихают до сих пор.

Никиту Сергеевича отправили в Киев не только сажать и чистить. Вождю нужен был хороший организатор и исполнитель, который мог сговориться с народом. После Голодомора — большого голода начала 1930-х годов, случившегося в результате драконовской коллективизации, возглавляемой тогда Косиором, — житница страны находилась в плачевном состоянии. Принудительные сталинские хлебозаготовки 1932 года, за которые в «чрезвычайных комиссиях» отвечали Молотов и Каганович, привели к многотысячным смертям. Этот «организованный голод» был еще и средством для ослабления «врага», то есть частного собственника. Ситуация обострилась и из-за обобществления скота — крестьяне стали массово забивать коров, коз и лошадей.

Долгие годы Голодомор, и вообще голод начала 1930-х, был государственной тайной, скрывающей большой разброс в цифрах о погибших: от более 2,5 до 10 миллионов человек. Хотя статистические данные существовали с самого начала: в январе 1932 года, когда начался голод, население Украины составляло 32,7 миллиона человек. В 1937 году, за год до назначения Хрущева, перепись насчитала чуть более 28 миллионов[106]. Страшная цифра — почти четыре миллиона — больше, чем в других республиках, кроме Казахстана, который пострадал еще сильнее — 22,42 % его населения погибло в те годы против 12,92 % на Украине[107].