Николай II. Отречение которого не было

Её текст гласил следующее: «Начальнику штаба. Ставка. Можно объявить представленный манифест, пометив его Псковом. Николай»[1197].

Не трудно догадаться, что эта фраза почти дословно заимствована из переговоров Рузского с Родзянко: «Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 маршале пометкой «Псков». Только эта фраза была сказана за 2 часа до «телеграммы Николая II»!

Как раз во время разговора Рузского с Родзянко от имени императора отправляются две телеграммы с приказами о возвращении войск, посланных на усмирение Петрограда. В 3 часа 30 минут последовал Высочайший приказ об отмене отправки батальона Выборгской крепостной артиллерии, в 3 часа 45 минут Высочайшее распоряжение о прекращении погрузки 9-й пехотной и 2-й кавалерийской дивизий. Генерал Рузский сообщал Родзянко: «Государь Император изволил выразить согласие, и уже послана телеграмма, два часа назад, вернуть на фронт всё, что было в пути»[1198].

Но это сообщение не соответствовало действительности. В 1 час 20 минут ночи от имени царя поступило согласие только на возвращение войск, якобы застрявших в Луге. Телеграммы о полном возращении войск поступят только в 12 часов дня 2-го марта. Но получается, что в 3 часа ночи Рузский уже знал, что император Николай II даст телеграммы о полном возвращении войск!

Таким образом, мы можем сделать вывод, что император Николай II не был участником ни составления проекта манифеста об Ответственном министерстве, ни возвращения на фронт войск, двигающихся на Петроград. Всё это делалось заговорщиками из верховного командования от его имени и вопреки его воле. Именно заговорщиками-генералами был составлен проект манифеста, и именно они отсылали телеграммы о возвращении войск.

«Высочайшая воля», которой якобы руководствовались заговорщики, на самом деле была лишь прикрытием их замыслов.

«МАНИФЕСТ» ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ОБ ОТРЕЧЕНИИ ОТ ПРЕСТОЛА В ПОЛЬЗУ СВОЕГО СЫНА НАСЛЕДНИКА ЦЕСАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ

Когда Рузский сообщил Родзянко, что император согласился даровать манифест об «Ответственном министерстве», он в ответ услышал: «Я прошу вас проект манифеста, если возможно, передать теперь же. Очевидно, что Его Величество и вы не отдаёте себе отчёта в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко».

А далее последовали обычные высокопарные разглагольствования Родзянко: он ведь предупреждал, а его не слушали; теперь же народные страсти так разогрелись, что сдержать их невозможно, наступила анархия. Родзянко поругал императорское правительство, министров которого он «для их же безопасности» был вынужден арестовать, высказал опасение, что леворадикальные элементы могут захватить власть в стране и что ненависть к династии достигла небывалых размеров. Всё это говорилось, разумеется, с «болью в растерзанном сердце». Наконец, он перешёл к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определённым требованием»[1199].

Судя по его словам, Рузский был несколько удивлён таким резким изменением ситуации. Он попытался выяснить у Родзянко причину этого изменения, но в ответ получил лишь новые разглагольствования. Всякий насильственный переворот, посетовал Рузский, не может пройти бесследно, и в ответ услышал, что переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех. Скорее всего, Рузский с Родзянко обменялись зашифрованными фразами, и Рузский получил санкцию на дальнейшее углубление переворота.

В конце переговоров Рузский спросил: «Нужно ли выпускать манифест!» Родзянко дал как всегда уклончивый ответ: «Я право не знаю, как вам ответить. Всё зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой».

Несмотря на эту двусмысленность, Рузский понял ответ однозначно: манифест посылать не надо. С этого момента начинается усиленная подготовка к составлению нового манифеста об отречении.