Николай II. Отречение которого не было

— Ваше Величество, я чувствую, что Вы мне не доверяете, позвольте привести сюда генералов Данилова и Савича, и пусть они оба изложат своё личное мнение.

Государь согласился, и генерал Данилов в длинной речи изложил своё мнение, которое сводилось к тому, что для общего блага России Государю необходимо отречься от престола. Примерно то же, но короче сказал генерал Савич. Таким образом, весь вопрос об отречении был решён от 2 до 2 ч. 45 м. дня, т. е. в 3/4 часа времени, тогда как вопрос об ответственном министерстве решался от 9 ч. вечера до 12 1/2 ночи»[1215].

В своей беседе с журналистом В. Самойловым весной 1917 года Рузский сообщил следующее: «Часов в 10 утра я явился к царю с докладом о моих переговорах [с Родзянко]. Опасаясь, что он отнесётся к моим словам с недоверием, я пригласил с собой начальника моего штаба ген. Данилова и начальника снабжений ген. Савича, которые должны были поддержать меня в моём настойчивом совете, ради блага России и победы над врагом отречься от престола. К этому времени у меня уже были ответы ген. Алексеева, Николая Николаевича, Брусилова и Эверта, которые все единодушно тоже признали необходимость отречения.

Царь выслушал мой доклад и заявил, что готов отречься от престола, но желал бы это сделать в присутствии Родзянко, который якобы обещал ему приехать во Псков. Однако, от Родзянко никаких сообщений о желании его приезда не было. […] Мы оставили царя в ожидании с его стороны конкретных действий. После завтрака, часа в 3, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения им уже подписан»[1216].

В рассказе генералу Вильчковскому Рузский добавляет новые подробности: «Генерал Рузский спокойно, «стиснув зубы», как он говорил, но страшно волнуясь в душе, положил перед Государем ленту своего разговора. Государь молча, внимательно всё прочёл. Встал с кресла и отошёл к окну вагона. Рузский тоже встал. Наступила минута ужасной тишины. Государь вернулся к столу, указав генералу на стул, приглашая его сесть, и стал говорить спокойно о возможности отречения. Он опять вспомнил, что его убеждение твёрдо, что он рождён для несчастия, что он приносит несчастье России; сказал, что он ясно осознал вчера вечером, что никакой манифест уже не поможет. «Если надо, чтобы я отошёл в сторону для блага России, я готов на это», — сказал Государь, но «я опасаюсь, что народ этого не поймёт: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт»[1217].