Никто не выйдет отсюда живым

И тут в унисон вступал Робби с заводным психоделическим гитарным соло, Джон переключался на тарелки, Рэй поддерживал ритм пронзительными аккордами на органе, и посреди этой какофонии Джим корчился на полу, ударяя микрофоном в грудь, дергая ногами или сворачиваясь в позу эмбриона и застывая в полном оцепенении. Музыка замедлялась, музыканты успокаивались. Джим поднимался.

Отмените мою подписку на воскрешение,Отправьте мои рекомендации в тюрьму,У меня там друзья.Лицо в зеркале не остановитсяДевушка в окне не упадетПразднество друзей продолжается, кричит она,Ожидая меняСнаружи.

Последнее слово выкрикивалось что есть сил. Музыка приобретала гипнотическое звучание:

Пока я не погрузился в вечный сон,Я хочу услышать,Я хочу услышатьКрик бабочки.Вернись, детка,Снова в мои объятия.

В голос Джима закрадывалась нетерпеливая нотка, намек на жестокость:

Нам надоело слоняться вокруг,В ожидании склонив головы к земле.

Жестокость из голоса улетучивалась, и он становился таким же гипнотизирующим, как и музыка:

Я слышу очень нежный звук,Он очень близок и далек;Очень мягкий, очень чистый.Приходи сегодня, приходи сегодня.

В нем ясно слышалась грусть, переходящая в гнев:

Что мы сделали с Землей?Что они сделали с нашей прекрасной сестрой?Опустошили и разграбили ее, разрезали и избили ее,Истыкали ее ножами на стороне зари,Обвязали ее оградами и погубили ее.

Из музыки оставался только сердечный ритм органа Рэя: две ноты, тук-тук, с апокалиптическими вторжениями ударных. Тук-тук. Тук-тук.

Я слышу очень нежный звук,Приложив ухо… к земле.

Джим подносил микрофон к лицу, почти любовно гладил его левой рукой, а правой закрывал ухо. Выставив правую ногу вперед, сгибал ее в колене, прижимая микрофонную стойку. Левая нога оставалась прямой, поддерживая равновесие.

Мы хотим мир, и хотим его…Мы хотим мир, и хотим его…

Барабанная дробь, и:

Сейчас!Сейчас?

Ударные смолкали. Джим подпрыгивал. И кричал:

Сееееееееееееейчааааааааааааас!

Вновь вступал орган, мощно до неистовства:

Персидская ночь;Посмотри на огонь,Спаси нас, Иисусе, спаси нас!Когда кончится музыка,Выключи свет.Ведь музыка – твой добрый друг.Танцуй в огне, как пристало,Ведь музыка – твой лучший другВплоть до конца,Вплоть до конца,ВплотьДО КОНЦА!

И даже танцовщицы, которые видели все их номера как минимум дважды, были в экстазе.

Глава 4

Когда стало понятно, что «Doors» задержатся в клубе «Whiskey» на какое-то время (ребята перестали воспринимать свои увольнения всерьез недели через две), все четверо переехали на новые квартиры. Джин и Робби наконец-то оставили родителей и сняли на двоих небольшую квартирку в Лавровом каньоне, где пытались найти для группы новые заказы. Рэй с Дороти сняли квартиру на пляже. В ней была всего одна комната шестьдесят футов длиной, которая идеально подходила для репетиций. Джим переехал к Ронни Харан, в ее квартирку за 75 долларов в месяц в паре кварталов от «Whiskey», и именно там Ронни начала вести разговоры о том, чтобы Джим подписал контракт, по ее выражению, с «менеджером по раскрутке». Она также стала обзванивать звукозаписывающие компании, приглашая их представителей посмотреть на группу, которую она называла не иначе как «Американские „Rolling Stones“». Некоторые действительно приходили. Продюсеру «Beach Boys» Нику Венету «Doors» совсем не понравились. Лу Адлер, у которого уже были «The Mamas and Papas», остался столь же равнодушен, как и девять месяцев назад, когда Джим и Рэй приносили ему свои демо-записи. Когда «Rolling Stones» приезжали в город, кто-то из них сходил на «Doors» и также не был впечатлен. Как не был впечатлен и Джек Хольцман, тридцатишестилетний фанат электроники, продюсер фолк-музыки, основатель и президент «Elektra Records». «Elektra» была тогда небольшой компанией, которая только пробивалась на рынок рок-музыки с группой «Love». Когда Джек вышел из «Whiskey» в тот первый вечер в середине июня, он вынес вердикт: «В этой группе нет изюминки».