Никто не выйдет отсюда живым

Езжай на змее.Езжай на змее к озеру,К старому озеру.Змей длиииииииинный… семь миль;Езжай на змее.Он старый… и у него холодная кожа.Запад лучше всего.Запад лучше вссссссссссссего.Доберись сюда, и сделаем все остальное,Синий автобус… зовет нас,Сиииииииииииииний автоооообус… зовет нас.Водитель, куда ты нас зовешь?

Джим украдкой бросил косой взгляд на слушателей, затем снова зажмурил глаза и прислушался к тревожным звукам музыкального фона.

Джим распахнул глаза. Он снял микрофон со стойки и обвел публику горящим взглядом, твердо стал на обе ноги и прочитал двенадцать строчек, которые завершили песню в ее окончательном виде, и за несколько мгновений – дольше рассказывать об этом – Джим стал частью современной поп-мифологии.

Убийца поднялся засветло,Надел сапоги,Принял обличье человека с портрета из галереи предковИ пошел по коридору-у-у-у.Он зашел в комнату своей сестры и-и-и-и…Потом он нанес визит брату,А потом он… пошел по коридору дальше-е-е-е-е.И он подошел к двери-и-и-и-и-и,И заглянул внутр-р-р-р-рь:– Папа?– Да, сынок?– Я хочу убить тебя. Мама… я хочуТРАХНУТЬ ТЕБЯ!

Голос Джима превратился в истошный первобытный крик, словно шелковое полотно разрывали сломанными ногтями. Инструменты у него за спиной ревели и визжали. Ни Джон, ни Робби, ни Рэй не слышали этих слов раньше, но они не настолько испугались, чтобы забыть о своих инструментальных импровизациях.

Когда Фил Танзини услышал что-то насчет «трахнуть мать», вся кровь от его лица отлила к сердцу, которое начало бешено стучать.

– Все! – взревел он. – С меня довольно! «Doors» никогда больше не появятся в «Whiskey». Даже если они заплатят за вход!

А Джим все еще пел, закрыв глаза.

Давай, детка, попытай с нами счастья,Давай, детка, попытай с нами счастьяИ встреться со мной на заднем сиденье синего автобуса,Давай, крош-кааааааааааа…

Группа начала резкий поспешный переход к вызывающей дрожь, первобытной концовке, а Джим издавал чувственные вздохи. Затем, вернувшись в тому же загадочному началу песни, Джим спел отрывок, который изначально был вторым куплетом песни.

Это конец, мой пре-крас-ный друг,Это конец, мой единственный друг,Как больно отпускать тебя, но ты никогдане последуешь за мной.Конец смеху и мелкой лжи,Это конец, мой пре-крас-ный друг,Это конец, мой единственный друг,Как больно отпускать тебя, но ты никогдане последуешь за мной.Конец смеху и мелкой лжи,Конец ночей, когда мы пытались умеретьЭ-тоКО-О-О-О-О-О-не-е-е-е-е-е-е-ец.

Люди в зале постепенно пришли в себя и стали возвращаться к столам или к барной стойке, официантки стали принимать заказы на напитки, возобновились разговоры.

Фил Танзини поджидал «Doors» у их гримерки на втором этаже.

– Ты! – заорал он Джиму, когда тот, сгорбившись, вошел в комнату. – Ты грязный матерщинник, и ты, сукин сын, уволен! Все вы уволены! Вон отсюда! И только попробуйте сунуться сюда еще раз!

Ребята поняли, что на этот раз он сдержит слово.

«Трахни мать, убей отца, трахни мать, убей отца, трахни мать, убей отца, трахни мать, убей отца…»

Эти слова словно мантра заполнили полумрак студии. Были и другие звуки – настройки инструментов, свист и щелчки микрофонов; голос из аппаратной отдавал какие-то указания по громкой связи, но все уши улавливали этот мягкий, повторяющийся, раздражаюше-монотонный голос Джима Моррисона, лежащего на спине рядом с ударной установкой.

Трахни мать, убей отца… Его вдохновила на это книга «Рождение трагедии».

– Эдип, убивший своего отца и женившийся на своей матери, решил загадку Сфинкса! – говорил Джим. – Можно вбить себе это в голову, просто повторяя фразу снова и снова.

Трахни мать, убей отца…