Нина Берберова, известная и неизвестная

Получив такой ответ, Берберова огорчилась и насторожилась. Было похоже, что Слоним, в свою очередь, решил намекнуть на слухи о ее пронемецких симпатиях и даже, возможно, обсудить эти слухи в деталях. Неудивительно, что Берберова поспешила ему напомнить, что ее в свое время оклеветали и что ее честное имя было восстановлено известным своей дотошностью Г. Я. Аронсоном, который «расследовал» ее «дело»[473]. Берберова также напомнила Слониму о своих несомненных заслугах в доведении до французского и шире – западного общества правды о советских концлагерях. Ведь именно она перевела на французский книгу Юлия Марголина «Путешествие в страну зэ-ка», которая вышла в Париже в 1949 году [Margoline 1949]. И именно она, Берберова, «была тем человеком, который принес все материалы о лагере Борегар во французскую газету, – в Борегаре в это время похищали и насильно репатриировали людей в СССР…»[474]

Слоним ответил сухо и кратко, не углубляясь в суть дела. И хотя фраза о сведении личных счетов в рецензии осталась, разворачивать эту тему – то ли под влиянием письма Берберовой, то ли в соответствии со своими изначальными намерениями – он не стал.

Эту тему развернул Роман Гуль, автор следующей рецензии на «The Italics Are Mine», которая появилась в «Новом журнале»[475]. О коллаборационизме Берберовой Гуль ничего не писал, так как он лично в свое время свидетельствовал, что эти обвинения не соответствуют истине[476]. Зато прогитлеровские симпатии Берберовой обсуждались в рецензии очень подробно, и это звучало весьма неприятно. Гулю, разумеется, было прекрасно известно, что определенные надежды на Гитлера питали очень многие русские эмигранты и что Берберова в своем «циркулярном» письме выражала раскаяние в своих былых иллюзиях. Но Гулю было важно сейчас доказать, что Берберова отличалась в своем «гитлеризме» особенным рвением. В этой связи он сообщал читателям о существовании некоего написанного в военные годы стихотворения, в котором Гитлер сопоставлялся с героями Шекспира. Гуль утверждал, что этот текст Берберова никогда не печатала, непосредственно намекая, что она пыталась его скрыть.

Между тем ситуация была значительно сложнее. У стихотворения, где Берберова сравнивала Гитлера с Макбетом, имелось по крайней мере два варианта. И один из этих вариантов напечатан был. Под названием «Шекспиру» он вошел в антологию «На Западе» (Нью-Йорк, 1953), составленную Ю. П. Иваском.

Отвечая Гулю в своем «Послесловии» к первому русскому изданию «Курсива», Берберова дала полную ссылку на эту антологию, а попутно не без сарказма заметила, что Гуль, вероятно, считал, «что у Шекспира были одни положительные герои» [Берберова 1972: 631].

Гуль также утверждал, что обида на тех, кто распространял или поддерживал обвинения Берберовой в «прогитлеровских» симпатиях, непосредственно определили ее отношение к ряду персонажей «The Italics Are Mine». Дело, безусловно, так и обстояло, хотя утверждение Гуля, что желание «свести счеты» побуждало Берберову к откровенному «вранью», нуждается в серьезной коррекции. Подобные обвинения стали слишком часто прилагаться к Берберовой позднейшими исследователями, иные из которых уверенно определяют «Курсив» как «лживую книгу», не прибегая при этом к каким-либо доказательствам. И это вполне объяснимо: поймать Берберову, что называется, с поличным удается редко.

Конечно, скрупулезное сравнение сохранившихся дневников Берберовой с соответствующими эпизодами «Курсива» свидетельствует о том, что достаточно часто она могла несколько изменить или сдвинуть факты во времени, а также придумать какой-нибудь из них (например, свою встречу с Симоной де Бовуар летом 1965 года). Но в подавляющем большинстве таких эпизодов отступления от «документа» продиктованы чисто художественными задачами и свидетельствуют скорее о писательских навыках Берберовой (которые, собственно, делают ее книгу такой хорошей прозой), нежели о склонности к «вранью».

Ее любимый метод «сведения счетов» – умолчание об объективных заслугах (книгах, успехах, добрых делах) неугодного ей человека. Однако в отношении главных обидчиков Берберова применяла иную, гораздо более агрессивную тактику. Движимая желанием ответить ударом на удар, она сообщала о них такие детали, о которых – при других обстоятельствах – она говорить бы не стала.

Что-либо выдумывать в отношении близких знакомых, с которыми Берберова тесно общалась на протяжении многих лет, у нее, как правило, не было нужды. Обладая прекрасной памятью, Берберова могла вспомнить какую-нибудь компрометирующую подробность (идеологического или житейского свойства) практически о любом, но руководствовалась в каждом отдельном случае личными отношениями.