Нина Берберова, известная и неизвестная

Неслучайно те примеры «вранья» Берберовой, которые приводит в своей рецензии Гуль, не могут считаться стопроцентно доказанными. В одном из них речь идет о Георгии Адамовиче, на которого Берберова, безусловно, имела зуб: он в свое время способствовал распространению слухов о ее «гитлеризме», не скрывая от окружающих нескольких двусмысленных фраз из ее писем к нему. И хотя Адамович заверял Берберову, что он «никаких действий или выступлений» ей «не приписывал», он не отрицал, что мог обсуждать ее «туманные слова» с рядом общих знакомых, расшифровывая их «скорей с осуждением, чем с одобрением»[477].

Видимо, поэтому Берберова решила припомнить Адамовичу его послевоенное «большевизанство» и даже «сталинизм», рассказав, что в 1946 году он показал ей рукопись своей книги «L’autre patrie» («Другая родина») [Adamovitch 1947], где имелись страницы о Сталине, впоследствии измененные. Этот рассказ Гуль уверенно квалифицировал как «небылицу», но мог сослаться лишь на слова самого Адамовича, который отрицал, что показывал Берберовой рукопись. Однако Адамович не мог не признать, что как раз в это время он был готов «целоваться со Сталиным» (по его собственному выражению[478]) и что в первом варианте «L’autre patrie» имелись соответствующие страницы. Кстати, эта книга была единственной книгой Адамовича, вышедшей только на французском, что, возможно, объяснялось ее пропагандистской целью.

В другом известном эпизоде «The Italics Are Mine», который вызвал особое возмущение Гуля, шла речь о Бунине. Берберова рассказала, что, придя как-то утром в бунинскую квартиру, она увидела полный до краев ночной горшок, который Бунин выставил в коридор, явно рассерженный на того из домашних, кто не вынес его вовремя. Гуль называет этот эпизод «мерзкой и глупой ложью», ссылаясь на мнение живших в бунинском доме людей, скорее всего Александра Бахраха[479].

И все же Бахрах не мог считаться надежным свидетелем: он жил на арендованной Буниным вилле «Жанетт» в военное время, а не в послевоенные годы, о которых Берберова вела, собственно, речь. Но главное, что Бахрах, очень многим обязанный Бунину, должен был встать на его защиту, хотя вполне допускал, что эпизод с горшком имел место в реальности[480]. Впрочем, как это явствует из письма Берберовой Борису и Вере Зайцевым, подобные детали бунинского быта были прекрасно известны его близким знакомым[481]. К тому же рассказанный Берберовой эпизод вполне соответствовал характеру Бунина и его отношениям с женой, какими они предстают в переписке и мемуарах современников, в частности в воспоминаниях Зинаиды Шаховской[482].

О раздражительности Бунина писал и сам Бахрах в книге «Бунин в халате» (1979), хотя, используя в работе над книгой свои давние записи, старался убрать все «нецензурное»[483].

Любопытно, что Бахрах ни словом не отзовется на воспоминания Берберовой, когда сам соберется писать о Бунине, – ни в книге «Бунин в халате» (1979), ни в книге «По памяти, по записям» (1980). Конечно, его молчание могло быть вызвано многими причинами, в том числе и нежеланием с Берберовой связываться, ибо в своей переписке он отзывался о ее книге чрезвычайно резко[484]. Однако нельзя не отметить, что их мнения с Берберовой нередко совпадали – как в отношении самого Бунина, так и его окружения. В частности, они практически одинаково оценили «Грасский дневник» Галины Кузнецовой. Оба деликатно, но твердо упрекали Кузнецову за излишнюю скрытность, способную только запутать читателя: Бахрах в самом тексте «Бунина в халате», Берберова в личном письме Кузнецовой[485].

Неудивительно, что «Бунин в халате», в свою очередь, вызвал неодобрение многих читателей за попытку представить классика и его домочадцев не в самом парадном виде. В частности, художница А. Н. Прегель писала об этой книге так: «Я начала ее читать, но, правду сказать, она мне была не по душе, и я ее бросила. Не хочу портить того образа Бунина, который у меня остался от моих личных впечатлений о нем»[486]. Что же касается профессиональных критиков, то Бахраха обвиняли в субъективизме, недооценке «незаурядности» Веры Николаевны и даже в развязности, причем особый протест вызывало само заглавие книги[487]. Иронизируя по поводу подобного рода претензий, И. В. Чиннов писал в письме Бахраху: «Почему кому-то не по нраву заглавие “Б[унин] в халате”? Все-таки не “Б[унин] в подштанниках” или “Б[унин] на горшке”…»[488] «Горшок», разумеется, был камешком в огород Берберовой.