Нина Берберова, известная и неизвестная

Кстати, в этом письме мы находим прямое свидетельство о том, что Берберова не знала, но, безусловно, была бы рада узнать: Набоков, в свою очередь, был не слишком высокого мнения об интеллектуальных способностях супруги Бунина и выражал это без экивоков:

Вера Николаевна хотя придурковата и еще все жаждет молодой любви («Он иногда так груб со мной, – Лёня», – сказала она мне с каким-то гнусным маточным удовольствием о Зурове), но крайне благожелательна и оказала мне много милейших услуг. А Иван с ней разговаривает как какой-нибудь хамский самодур в поддевке, мыча и передразнивая со злобой ее интонации, – жуткий, жалкий, мешки под глазами, черепашья шея, вечно под хмельком [Там же].

Замечу, что Струве и сам не всегда отзывался о Бунине хвалебно. Его в свое время немало смутили бунинские «Воспоминания», опубликованные в 1950 году. Струве не мог не признать, что в составивших эту книгу очерках «много несправедливого, много такого, что свидетельствует о полной бесчувственности Бунина к известной полосе русской литературы (например, все, что он говорит о Блоке), много сказанного с предельной беспощадностью, которая должна была бы вызывать на ответную беспощадность» [Струве 1956: 252]. И хотя он не сомневался, что «Бунин в своих отзывах о других до конца правдив и честен», Струве задавал весьма уместный вопрос: «Но всегда ли он… правдив и честен в отношении самого себя?» И тут же сам отвечал на этот вопрос: «Когда будет написана книга о Бунине… она должна быть написана с той же правдивостью и честностью, без ненужных славословий и замалчиваний» [Там же][458].

Это свое пожелание Струве было бы естественно вспомнить в связи с книгой Берберовой. В первую очередь потому, что главной причиной разрыва отношений между ней и Буниным стал ее отзыв на «Воспоминания»[459]. И хотя, по мнению позднейших исследователей, рецензия Берберовой была вполне корректной (она «ограничилась цитированием “полных яда и желчи” бунинских суждений о его современниках и указала на мелкие неточности» [Мельников, Коростелев 2000: 440]), Бунин, очевидно, так не думал. Именно тогда он сочинил на Берберову чрезвычайно грубую эпиграмму, на автографе которой прямо указано, что она написана в связи с ее отзывом на «Воспоминания», напечатанным в «Русской мысли»: «В “Русской мысли” я / Слышу стервы вой: / Застрахуй меня / От Берберовой!» [Шраер 2010: 36]. Эта эпиграмма широко ходила в литературных кругах, ее знали и сама Берберова, и большинство ее знакомых, включая Струве[460].

Конечно, взаимное недовольство друг другом зрело постепенно. Бунин начал копить на Берберову злость уже с весны 1947 года, рассерженный ее далеко не восторженным отзывом на его рассказ «Три рубля», напечатанным в альманахе «Орион»[461]. Раньше Берберова ничего подобного себе не позволяла, зная реакцию Бунина на любую критику в свой адрес и дорожа их многолетними добрыми отношениями. Однако к этому времени у Берберовой появились серьезные сомнения в том, что их отношения остаются по-прежнему добрыми.

Когда в начале 1945 года стали распространяться слухи о ее прогитлеровских симпатиях и даже коллаборационизме, Берберовой сообщили, что эта информация исходит от Бунина. В ответ на поставленный впрямую вопрос Бунин категорически отрицал свою причастность к подобным слухам, уверяя Берберову, что он «никогда и никому» не сказал о ней «ни единого плохого слова»[462]. В своем следующем письме, в котором обсуждалась та же тема, Бунин не без удивления спрашивал, как Берберова могла поверить, что он мог написать про нее «что-то скверное, в то самое время, когда так дружески переписывался» с ней[463].

И все же Бунин не сделал того, о чем Берберова его настойчиво просила, то есть не выступил публично в ее защиту. А ведь Бунин знал со слов Бориса Зайцева, что обвинения в коллаборационизме были прямым поклепом, а определенные иллюзии в отношении Гитлера уже давно испарились[464]. Не верить Зайцеву у него не было никаких оснований, но по мере разрастания конфликта, усугубленного к тому же политическими разногласиями (в отличие от Берберовой, Бунин не видел особой проблемы в просоветских и даже в просталинских настроениях, распространившихся в послевоенные годы в среде русских эмигрантов), он все охотнее возвращался к вопросу о ее «гитлеризме».