Нина Берберова, известная и неизвестная

Игривый тон ее письма был, видимо, просто шуткой, но Фишер шутку не поддержал, что, надо сказать, вполне объяснимо. Ко времени получения письма Берберовой произошло событие, о котором она, отправляя его, безусловно, не ведала: ввод советских войск в Чехословакию. Понятно, что этот факт занимал в тот момент все мысли Фишера. Именно с комментария по этому поводу он начал свой ответ, заметив, что события в Чехословакии представляют для коммунизма гораздо бо́льшую опасность, чем венгерские события 1956 года, и что вся Европа бурлит[872]. Правда, в том же письме Фишер писал, что Париж красив, что он проведет там неделю со своим сыном Джорджем, что нашел в архивах нужные материалы и что вскоре собирается в Тунис. Фишер спрашивал также, как идут дела с «Курсивом» (он, видимо, помнил, что в июле пошла корректура книги), и сообщал, что вернется обратно в середине сентября. А заканчивал почему-то по-русски: «Жму руку. Луи»[873].

Следующее письмо Фишер послал Берберовой уже из Туниса, не дожидаясь ее ответа. Он, видимо, почувствовал, что в своем предыдущем послании был неоправданно сух, и старался это загладить. Фишер писал, что жалеет, что Берберовой нет с ним в Тунисе, что там безлюдно и приятно и что он надеется ее скоро увидеть[874].

Берберова ответила сразу на оба письма, но достаточно кратко, проигнорировав вопрос насчет «Курсива», а также сантименты. Она пожелала ему хорошо отдохнуть, а в связи с Чехословакией сказала, что вступила в клуб, где люди условились не говорить по-русски до тех самых пор, пока советские войска не выведут обратно. Исключение будет сделано только для студентов, но больше ни для одной живой души. Только в самом конце Берберова, как бы смягчившись, послала Фишеру «поцелуй»[875].

Рассказ о создании такого клуба, очевидно, показался ему забавным, и Фишер решил поддержать игру на собственный лад. Явно поддразнивая Берберову, он отвечал ей на русском, видимо, специально делая ошибки, чтобы получилось смешнее. «Дорогая Нина, – писал Фишер, – я только что заплатил первый членский взнос в общество лудей обещающий говорить по-русски с русскими профессорами русской литературы. Дал клятву с правой рукой на сердцо». И подписался: «Луи Давидович Фишер»[876].

Вдогонку, правда, Фишер отправил Берберовой еще одно письмо, но уже на английском. Он явно не без огорчения спрашивал, почему она ему мало пишет (за все это время от нее пришло только два письма), а также сообщал, что был в магазине Каплана в Париже и что сотрудники магазина не хотели говорить ни о чем и ни о ком другом, кроме Берберовой. Они сказали Фишеру, что она, вероятно, получила кучу денег в связи со съемками в Голливуде фильма о Чайковском (об этом прошли сообщения в прессе), а также что Берберова, по их мнению, выдающаяся женщина. Фишер затем шутливо добавил, что он «опроверг и то и другое»[877].

Эта шутка вряд ли имела успех у Берберовой. К тому времени все финансовые расчеты с Темкиным были закончены, и ее гонорар оказался существенно меньше, чем можно было рассчитывать. Но главное, Берберовой уже было известно, что сценарий Нагибина имеет к ее книге самое отдаленное отношение. Советская цензура решительно исключала даже малейший намек на гомосексуальность Чайковского. Берберова пыталась возражать, но ее возражения никто не собирался учитывать: сценарий Нагибина был утвержден, и фильм начал сниматься.

* * *

Через несколько дней Фишер вернулся в Принстон, но это событие Берберова в дневнике не отметила. Даже более того: имя Фишера там будет отсутствовать вплоть до начала 1969 года, а почему – понятно. Сразу по приезде он был вовлечен в громкий скандал с Аллилуевой, обнаружившей накануне его возвращения, что он возобновил свой роман с Рандалл[878]. Последовали многократные выяснения отношений, достигшие однажды такого накала, что Фишеру пришлось вызывать полицию. Берберова, естественно, была в курсе этого происшествия (о нем говорил весь Принстон), но в дневнике его фиксировать не стала. Ею, похоже, руководила брезгливость, но также, возможно, другие чувства.

Известие о возобновлении романа с Рандалл, очевидно, явилось сюрпризом не только для Аллилуевой, но и для Берберовой, и это не могло ее не уязвить. В отличие от Аллилуевой, она не стала устраивать сцен, а просто свела общение с Фишером к минимуму. Так продолжалось несколько месяцев, но потом отношения восстановились, во всяком случае внешне.

В январе 1969 года инициалы LF снова запестрели в дневнике Берберовой, и с этого момента и до начала марта они виделись часто, но, как правило, в компании Рандалл. Начиная с середины марта Фишер был, видимо, в разъездах, и такое важное для Берберовой событие, как выход «The Italics Are Mine», она отметила без него. Он не был и на празднестве в конце апреля, устроенном в честь выхода книги Кларенсом Брауном.