Нина Берберова, известная и неизвестная

Она сделала попытку с ним связаться только в конце января 1967 года, через десять месяцев после их последней встречи. Именно в это время Фишер узнал от одного из близких друзей Оппенгеймера, что он очень плох, никого не принимает, но его бы хотел увидеть. Фишер, очевидно, рассказал об этом Берберовой, и тогда она решила написать Оппенгеймеру письмо.

Как Берберова объясняет в своих воспоминаниях, ей хотелось сделать это письмо максимально теплым, но в то же время не выходящим за рамки обычного дружеского послания, ибо было неясно, попадет ли оно самому Оппенгеймеру в руки. Ответа Берберова не получила, а потому не узнала, дошло ли ее письмо по назначению[920]. Но если у нее и имелась на это надежда, то она должна была испариться после того, как Фишер навестил Оппенгеймера и доложил, так сказать, обстановку.

Этот визит, состоявшийся 16 февраля, то есть за двое суток до кончины Оппенгеймера, Фишер описал в письме одному из их общих знакомых, а потому нам известны все детали их встречи. Перед тем как прийти, Фишер созвонился с женой Оппенгеймера Китти, договорившись о дне и времени визита, но когда он пришел, на звонок никто не ответил. Довольно долго прождав у двери, Фишер собрался уже уходить, но Оппенгеймер заметил его из окна своей спальни на втором этаже, сам спустился вниз и ему открыл. Из-за болезни он практически оглох и звонков не слышал, а Китти, как выяснилось, спала, и в доме, к изумлению Фишера, никого больше не было:

Роберт… хотел помочь мне снять пальто, но я не позволил, и мы сели друг против друга за совершенно пустой стол. Я старался по возможности говорить сам, рассказал ему о Тони, которая делает кое-какую работу для Кеннана и стеснялась позвонить мне по поводу возникших вопросов, но в конце концов позвонила, и я уверил Роберта, что готов всегда и во всем ей помогать. Когда он пытался говорить, то говорил настолько невнятно, что я понимал одно слово из пяти. Он сказал, как я понял, что Китти легла спать, велев разбудить, когда я приду. Но я ответил, что сон очень важен и что будить не надо, и он согласился, добавив, что сейчас она плохо спит. Потом он вроде бы задал мне несколько вопросов, но я не разобрал, что он хотел сказать, и отвечал наугад и, возможно, совсем не о том, о чем он спрашивал. <…> Затем я дал Роберту две принесенные с собой главы моей книги. Он начал читать. Прочитал первую страницу и вторую страницу главы о Германии в 1920-х и спросил, где я взял материалы. – «В Берлине?» – хотя в центре страницы была сноска, в которой говорилось, что я взял их прошлым летом в Бонне. <…> Он выглядел страшно исхудавшим, волос почти не осталось, сухие губы растрескались. Когда он читал, то шевелил губами, как будто произносил про себя слова, и, видимо, понимая, что это производит неприятное впечатление, старался прикрыть рот своей исхудавшей костистой рукой, а ногти были совершенно синими. Он предложил мне выпить и протянул руку к стоявшему на крае стола стакану, в котором были остатки какой-то красной жидкости, но не дотянулся, и я, конечно, поторопился его заверить, что не стоит беспокоиться. Посидев минут двадцать, я сказал, что мне, пожалуй, пора уходить, и он ответил еле ворочавшимся языком: «Приходите еще»…[921]