Нина Берберова, известная и неизвестная

Скорее всего, в тех же самых подробностях Фишер рассказал о своем визите Берберовой. Видимо, именно с этим рассказом связана запись в ее дневнике, сделанная 17 февраля и начинающаяся крайне необычными для нее словами: «Мрак на душе». Точно теми же словами начинается и запись от 18 февраля. В этот день утром друзьям Оппенгеймера стало известно, что ночью он умер. Любопытно, однако, что причины такого своего настроения Берберова не объясняет и имени Оппенгеймера не называет. В дневнике не отмечена и состоявшаяся через несколько дней панихида, на которой Берберова, скорее всего, присутствовала (на ней было более шестисот человек!) и которую хотя и кратко, но описала в своих воспоминаниях.

Как ни странно, имя Оппенгеймера в дневниках Берберовой не появляется ни разу. Правда, дневниковые записи за 1965 год в ее архиве сохранились лишь за три летних месяца, а записи за апрель, когда Берберова познакомилась с Оппенгеймером, и записи за декабрь, когда они встретились снова, отсутствуют. Отсутствуют и записи за январь, февраль и первую половину марта 1966 года, когда состоялись их последние встречи.

Нет сомнений, что сохранившиеся дневниковые записи, сделанные на вырванных из толстой тетради страницах, являлись когда-то частью большего целого. А это означает, что Берберова продолжала вести дневник на протяжении всех этих месяцев, но на каком-то этапе его уничтожила. Конечно, у нее могло быть много причин для такого поступка, но нельзя исключить, что одной из них было упоминание в дневнике Оппенгеймера. Неслучайно в дошедших до нас записях за два последующих года —1966-й и 1967-й – Берберова старательно избегает называть его имя, причем даже тогда, когда оно просто не могло не всплыть. Умолчание о смерти Оппенгеймера и состоявшейся панихиде – примеры самые красноречивые, но не единственные. Берберова не пишет в дневнике и про упомянутое в ее воспоминаниях письмо Оппенгеймеру, хотя имела привычку отмечать все написанные письма, да и копии письма, вопреки обыкновению, она не оставила.

Почему Берберова поступала таким образом, разумеется, можно только гадать, но, скорее всего, ею двигало желание себя обезопасить. Оппенгеймер продолжал находиться под наблюдением ФБР и после получения премии Ферми, о чем знал и он сам, и многие из его окружения, в том числе и Фишер[922]. А потому Берберова не исключала, что может тоже попасть под наблюдение спецслужб.

Разумеется, в ее контактах с Оппенгеймером не содержалось ни малейшего криминала. Но Берберова не могла не учитывать, что если бы ФБР проявило интерес к ее персоне, то мог всплыть некий факт ее биографии, который как раз криминал содержал, хотя и совершенно иного свойства: заключенный в середине 1950-х годов фиктивный брак. К середине 1960-х Берберова и человек, считавшийся ее мужем, уже с трудом переносили друг друга, и соблюдать необходимый декорум становилось все труднее. Словом, вывести их на чистую воду не представляло большого труда.

Такая возможность Берберову пугала всегда, но во второй половине 1960-х особенно. Именно тогда отношение советских властей к эмигрантам первой волны существенно изменилось, и для Берберовой открылись непредставимые до этого возможности. Как уже говорилось, ей было предложено принять участие в создании советско-американского фильма «Чайковский», который предполагалось снимать по ее книге. Подписав контракт и получив задаток, Берберова допускала, что если все пойдет по плану, то и «Курсив» может быть издан в СССР. Неудивительно, что брать без крайней нужды на себя дополнительный риск ей казалось весьма неразумным.

Другое дело, что участие Берберовой в работе над фильмом «Чайковский» (1970) окажется минимальным. О том, что ее имя даже не появится в титрах, Берберовой расскажут знакомые, так как фильм будет идти только в России (в Америке не нашлось покупателей)[923].

Словом, все связанные с «Чайковским» надежды в итоге рухнут, а значит, и все опасения окажутся напрасными. Так что если дело было в Оппенгеймере, то дневниковые записи Берберова уничтожила зря. Однако потомки не оказались в накладе: вместо отрывочных дневниковых записей Берберова оставила об Оппенгеймере достаточно подробные воспоминания.

Стоящая под ними дата – март 1967 года – говорит о том, что Берберова села писать воспоминания практически сразу после смерти Оппенгеймера. Его кончина, вызвавшая огромный резонанс во всем мире, высветила важность всех относящихся к Оппенгеймеру свидетельств, и это, очевидно, и побудило Берберову взяться за перо.