Нина Берберова, известная и неизвестная

Судя по рукописи, она работала над воспоминаниями исключительно тщательно, перепечатывая и подклеивая куски текста, а затем снова их редактируя. Правда, вместо нескольких дат она была вынуждена оставить пробелы (дневник к тому времени, очевидно, был уничтожен), видимо, собираясь их заполнить позднее и тогда перепечатать рукопись начисто. Но эти пробелы так и не были заполнены, а рукопись – перепечатана. Берберова, возможно, собиралась еще что-то изменить или добавить, и, скорее всего, она так бы и сделала, если бы стала писать продолжение автобиографии, где собиралась рассказать об Оппенгеймере (его имя в плане «Книги» стояло под номером 5).

И если в первых биографиях «отца атомной бомбы» авторы не имели возможности говорить о его семейных проблемах открыто, то после смерти вдовы Оппенгеймера (в 1972-м) и самоубийства его дочери Тони (в 1977-м) ситуация стала постепенно меняться[924]. Начиная с середины 2000-х годов появился целый ряд фундаментальных исследований, однако и на фоне всех этих книг записки Берберовой не теряют своей значимости. Они выставляют трагическую фигуру Оппенгеймера в еще более трагическом свете, свидетельствуя о той тоске по любви и сочувствию, которая снедала его в последние годы.

Этот факт внутренней жизни Оппенгеймера остался неизвестен его биографам, но наличие подобной лакуны удивления не вызывает. Об исключительной закрытости Оппенгеймера в один голос твердили все знавшие его люди, и о том же свидетельствует его внушительный архив, включая обширную переписку [Monk 2013: 694]. Однако к Берберовой Оппенгеймер повернулся совсем другой своей стороной.

Наверное, она не была единственным человеком, с кем он позволял себе быть столь обезоруживающе откровенным, однако авторы его биографий затрудняются назвать в этом плане чьи-либо конкретные имена, за исключением Руфи Толман. Но Руфь не оставила об Оппенгеймере воспоминаний и практически все его письма уничтожила перед смертью. А в отсутствие этих документов записки Берберовой обретают особую ценность.

Однако эти записки важны не только для биографии Оппенгеймера, но – в неменьшей степени – и для собственной биографии Берберовой. Внушительный ряд знаменитостей, с которыми ее столкнула судьба и которые не остались равнодушными к ее женскому очарованию и человеческой незаурядности, пополнил не кто-нибудь, а Роберт Оппенгеймер. А это, согласимся, выглядит эффектно.

«МОЛОДЫЕ, УМНЫЕ ЛИЦА…»

«Моя жизнь ждет меня там, в университетском городке…» – писала Берберова на заключительных страницах «Курсива», с нежностью вспоминая «молодые, умные лица» своих студентов и аспирантов. Речь, естественно, шла о Принстоне, где она преподавала уже несколько лет. Однако в то время Берберова полагала, что сообщать хоть что-нибудь конкретное о своей работе в одном из лучших американских университетов еще слишком рано, оставляя эту задачу на будущее. Рассказать о своей академической карьере она собиралась в продолжении автобиографии, планируя написать там о своих непосредственных учениках, а также об аспирантах и молодых профессорах других университетов и колледжей, кто в свое время обращался к ней за советом и помощью.

* * *

Уходя весной 1971 года по возрасту на пенсию, Берберова сделала в дневнике пространную запись, в которой подводила итоги своей преподавательской деятельности в Принстоне:

За 8 лет у меня было 7 диссертаций. Из них 2 были [сделаны] аспирантами, специально пришедшими в Принстон ради меня (J M and [Gary] Kern).

5 стали профессорами ([Henry] Hedr, [Benjamin] Dees, [Gary] Kern, [Virginia] Benn, [John] Malmstad).

2 стали главами департаментов (Hedr, Dees). 3 работали с неопубликованными архивными материалами (Hedr, Malmstad, Kern).

1 открыла новые пути – темы и проблемы в поэтике (Carol An).

4 стали моими близкими друзьями (Dees, Malmstad, Benn, Carol).

3 [упомянуты] в завещании (J M, C An, V B)[925].

Замечу сразу: свое завещание Берберова будет переделывать с тех пор не единожды – под влиянием менявшихся обстоятельств. Обстоятельства изменятся и в данном случае: сойдут на нет отношения с двумя ее аспирантками, чья преданность не вызывала в то время ни малейших сомнений.