Позднее обида на своих учениц потеряет для Берберовой былую остроту. Задумывая продолжение автобиографии, она, очевидно, не собиралась углубляться в суть конфликта и сетовать на чью-либо неблагодарность. Перечисляя тех, кто защитил под ее руководством диссертации, Берберова, судя по плану книги, хотела построить рассказ и о Беннетт, и об Аншютц в доброжелательных тонах. Ей было важно отметить, что обе аспирантки прониклись в свое время ее энтузиазмом по отношению к Белому, выбрав его творчество в качестве темы своих работ (Беннетт писала о воспоминаниях Белого, а Аншютц – о двух его романах, «Котике Летаеве» и «Крещеном китайце»).
Третьим аспирантом, кому Берберова сумела привить интерес к Белому, был Джон Малмстад, написавший под ее руководством две диссертации – магистерскую и докторскую. «Было очень приятно работать с человеком, который знал хорошо Андрея Белого, это не каждый профессор может дать своим студентам», – подчеркивал Малмстад[926]. Именно научные заслуги этого аспиранта Берберовой, ставшего ведущим специалистом по Белому мирового масштаба, дали впоследствии основания говорить о ее «огромной роли» в развитии американского беловедения[927].
Малмстад изначально (и навсегда) был главной гордостью Берберовой. А потому она не упускала возможности представить его своим знакомым, в том числе и самым именитым. В ее доме Малмстад неоднократно встречался с Романом Якобсоном, с Николаем Набоковым, а однажды познакомился с Джорджем Баланчиным, которого привел друживший с ним Набоков[928].
Малмстад, со своей стороны, относился к Берберовой с благодарностью и восхищением. Свое отношение к ней он позднее сравнил со своим отношением к Н. Я. Мандельштам, с которой ему удалось познакомиться во время приезда в Москву зимой 1966 года [Malmstad 2002]. Это знакомство, как писал Малмстад, представляло для него исключительную ценность не потому, что Надежда Яковлевна была женой великого поэта, и не потому, что она знала столько известных людей, а в силу значительности ее собственной личности. По той же самой причине, добавлял Малмстад, он всю жизнь дорожил общением с Берберовой [Malmstad 2002: 491]. Неслучайно он столь охотно и подробно говорит о ней в своих интервью.
По окончании аспирантуры Малмстад переехал в Нью-Йорк, получив профессорское место в Колумбийском университете. Пользуясь близостью Нью-Йорка к Принстону, он старался приезжать к Берберовой «раза три-четыре в месяц»[929]. Когда в середине 1980-х ему предложили перейти в Гарвард, то встречи с Берберовой стали, естественно, реже, но звонки и письма продолжались вплоть до самой ее кончины. В архиве Берберовой переписка с Малмстадом, шедшая на протяжении почти трех десятилетий, занимает целых шесть папок!
Эта переписка была особенно интенсивной в течение девяти месяцев, с осени 1966-го по лето 1967-го, когда Малмстад находился на стажировке в Советском Союзе. Так как он должен был ехать в Ленинград, Берберова снабдила его рекомендательным письмом к своему ленинградскому корреспонденту – В. Н. Орлову. Вскоре по приезде Малмстад встретился с профессором Ленинградского университета Д. Е. Максимовым, в семинаре которого он стал заниматься. Через Максимова Малмстад познакомился с крупнейшими ленинградскими филологами как старшего, так и младшего поколения.
Несмотря на занятость, Малмстад регулярно слал Берберовой подробные отчеты о том, что он делает и с кем общается, а она незамедлительно ему отвечала. Получив один из первых отчетов, Берберова писала:
Мой дорогой Джон-Ваня, вчера пришло Ваше длинное письмо и я скажу Вам прямо: это было для меня событием. <…> Во-первых, я увидела, какой Вы сами замечательный человек, что могли (и можете) извлечь максимум из данной ситуации, найти людей, поймать их, так сказать, в круг своего внимания и оказаться в центре их внимания. Во-вторых, что-то звучало в этих страницах, имеющее отношение ко всей Вашей судьбе, к «структурной» стороне Вашей жизни. В-третьих, сами факты были так разнообразны, и пестры, и новы, что нельзя было оторваться от них. <…> Мой драгоценный Ваня, как я горжусь Вами и как желаю Вам всего хорошего!..[930]