Нина Берберова, известная и неизвестная

Подобные обвинения Берберова, естественно, не могла оставить без ответа. Вскоре после появления статьи «Сотрудники Гитлера» она написала письмо М. А. Алданову, связанному с Полонским не только дружескими, но и родственными узами, а кроме того, занимавшему очень важную для Берберовой должность. Он был соредактором «Нового журнала», самого престижного издания эмиграции, в котором Берберова предполагала печататься, но который был закрыт для литераторов с небезупречной репутацией. Одновременно Берберова послала адресованное Алданову письмо (ставшее таким образом «циркулярным») ряду общих знакомых из числа наиболее уважаемых в эмиграции людей – в надежде на понимание и поддержку[1207]. Объясниться с ними лично Берберова не имела возможности: все они к тому времени жили в Америке. В своем «циркулярном» письме Берберова категорически отрицала обвинения в коллаборационизме, хотя признавала наличие определенных иллюзий, продержавшихся очень недолгое время.

Иные из адресатов Берберовой, такие как известный религиозный философ Г. П. Федотов и работавший в Гарварде крупный историк М. М. Карпович, приняли ее объяснения и сохранили к ней прежнее расположение. Карпович, в частности, писал Берберовой, что ни он, ни его жена в ней «никогда не сомневались», слухам «не верили», а статью в «Новом русском слове» тогда же расценили как «вздор»[1208]. Но другие адресаты Берберовой отнеслись к ее письму гораздо более скептически, хотя абсолютное большинство, начиная с Алданова, считало, что достаточных доказательств для подобных обвинений у Полонского не было[1209].

Характерно, что «циркулярное» письмо Берберовой не только не положило конец слухам о ее настроениях в военные годы, но, скорее, их стимулировало. Эти слухи стали излюбленной темой обсуждения в литературных кругах эмиграции на протяжении 1944–1946 годов[1210].

Замечу, однако, что у Берберовой нашлись и активные защитники. Б. К. Зайцев, А. Ф. Керенский, М. С. Цетлина, С. П. Мельгунов, П. Я. Рысс и несколько других заметных в эмиграции лиц были готовы опровергнуть возводимые против нее обвинения и устно, и письменно.

Со временем интерес к этой теме пошел на убыль, но вспыхнул с новой силой через четверть века – в связи с появлением автобиографии Берберовой «Курсив мой». Вышедшая в переводе на английский весной 1969 года книга была расценена в определенных кругах эмиграции как попытка Берберовой свести счеты со своими давними обличителями[1211]. Это мнение непосредственно отразилось в рецензиях на книгу, написанных эмигрантами первой волны – Струве, Слонимом и – особенно – Гулем.

Однако до российской читающей публики, восторженно приветствовавшей Берберову во время ее визита в Москву и Ленинград осенью 1989 года, с жадностью проглотившей «Курсив мой» и «Железную женщину», слухи о ее настроениях во время оккупации Франции дошли с большим опозданием.

Эту тему мельком затронул Е. В. Витковский в предисловии к первому книжному изданию «Курсива» в России (до этого главы книги печатались в сокращенном варианте в журналах), но он поспешил заверить читателя, что обвинения Берберовой в симпатиях к «фашистам» представляют собой клевету [Витковский 1996: 15][1212]. К сожалению, это утверждение не соответствовало истине. Истину взялся восстановить О. В. Будницкий в статье со строго звучащим названием: «“Дело” Нины Берберовой» [Будницкий 1999]. Будницкий подробно излагал суть и обстоятельства этого «дела», знакомил российского читателя с «циркулярным» письмом Берберовой, а также публиковал часть связанных с этим письмом материалов, сохранившихся в американских архивах.

Обвинения в коллаборационизме, предъявленные Полонским, Будницкий упомянул, но не поддержал, отметив, что Берберова «в пронацистских изданиях не печаталась» и что ее «симпатии» к нацистам «остались, по-видимому, вполне платоническими» [Там же: 144]. Он ставил вопрос об этической стороне дела, анализируя разговоры и письма Берберовой, давшие основания говорить о наличии у нее определенных иллюзий в отношении Гитлера. Приведенные цитаты из переписки Берберовой свидетельствовали, что эти иллюзии держались значтительно дольше, чем она утверждала. Особенно красноречиво о том говорило письмо Берберовой Иванову-Разумнику от 26 мая 1942 года, в котором было такое признание:

Появились надежды – впервые за двадцать лет, и от них все перестроилось в своей внутренней основе. <…> Есть у меня кое-кто из друзей, кото<рые> сражаются на восточном фронте сейчас. Вести от них – самое волнующее, что только может быть. Здешняя наша жизнь – одно ожидание [Раевская-Хьюз 2001: 44][1213].