Нина Берберова, известная и неизвестная

Несколько позднее Берберова послала Горбаневской письмо, в котором писала, что любит ее поэзию и хотела бы с ней встретиться в Париже, где она часто бывает[1192]. Но ответа Берберова не получила. Это было особенно удивительно потому, что непосредственным поводом для ее письма послужило сердечное поздравление с восьмидесятилетием, написанное от имени всех сотрудников «Континента», где Горбаневская числилась ответственным секретарем[1193].

И хотя Берберова не могла стопроцентно исключить, что письмо по какой-то причине не дошло до адресата, дальнейших попыток связаться с Горбаневской она делать не стала, хотя продолжала следить за ее стихами и по-прежнему ставила их высоко. После прочтения новой книги Горбаневской Берберова написала одному из своих корреспондентов: «Ее стихи подтвердили мне мое мнение о ней: она настоящий поэт»[1194]. Что же касается Горбаневской, то Берберова, очевидно, не вызывала у нее ни особой симпатии, ни интереса. Но Берберову это вряд ли сильно уязвляло: на недостаток внимания она пожаловаться не могла.

Например, с другим ценимым ею поэтом третьей волны, Львом Лосевым, контакт был установлен быстро. Как Лосев написал в одном из своих писем Берберовой, он «всегда гордился знакомством» с нею[1195]. Они познакомились в конце 1970-х, когда Лосев (в будущем профессор Дартмутского колледжа) еще учился в аспирантуре Мичиганского университета и подрабатывал в издательстве «Ardis». Несмотря на свою тогдашнюю занятость (вдобавок к аспирантуре и работе в издательстве у него имелась семья с двумя детьми), Лосев ухитрялся периодически выбираться к Берберовой в Принстон. Он навестил ее однажды и в Миддлбери, а потом вспоминал проведенный с Берберовой день как «настоящую отдушину в этом более чем будничном лете»[1196].

В число читателей и почитателей Берберовой входила и такая заметная в кругах третьей эмиграции личность, как Людмила Штерн. Ее воспоминания о Довлатове и Бродском, с которыми она близко дружила еще в Ленинграде, принесут ей впоследствии широкую популярность, но уже самая первая книга ее рассказов – «По месту жительства» (1980) – имела успех. Эти рассказы понравились Берберовой, и, узнав ее мнение, Штерн поспешила послать ей письмо. «Я очень давно хотела с Вами познакомиться, – говорилось в письме. – Это желание достигло катастрофических размеров, после того, как прочла “Курсив мой”, но… не осмелилась Вам звонить. Теперь осмелюсь…»[1197] Штерн позвонила, и встреча состоялась.

Поклонником творчества Берберовой был московский лингвист и литературовед Ю. К. Щеглов, эмигрировавший в Америку в конце 1970-х. Об этом свидетельствует его многолетний друг и соавтор А. К. Жолковский, описавший в одной из своих «виньеток», как Щеглов просил познакомить его с Берберовой: «Понимаешь, Алик, Ахматову я уже пропустил. Я не прощу себе, если не познакомлюсь с Берберовой…» [Жолковский 2005: 150][1198].

Берберова охотно согласилась встретиться со Щегловым (дело было на одной из славистских конференций), и, как замечает Жолковский, они проговорили чуть ли не час. О чем шел разговор, остается читателю неизвестным, зато Жолковский отмечает, что в течение всего этого времени Берберова сидела спиной к окну, явно полагая, что при таком освещении выглядит моложе. А потому Жолковский озаглавил свою «виньетку» следующим образом: «Вечная женственность».

Несмотря на очевидную в заглавии иронию, Жолковский не скрывает, что он в свое время был тоже весьма впечатлен и автобиографией, и личностью Берберовой. В той же «виньетке» Жолковский пишет:

Одной из первых русских книг, прочитанных мной в Америке, был «Курсив мой», восхитивший витальностью и прямотой мемуаристки. Поэтому когда оказалось, что Берберова жива, профессорствует и ездит на конференции, и кто-то из коллег предложил познакомить, я обрадовался, хотя вообще окаменелостей не коллекционирую. Представленный писательнице, я, видимо, чересчур расшаркался, потому что был немедленно оборван: «Ну ладно, хватит, я не Ахматова». Таким образом, прямота подтвердилась. Что касается витальности, то в свои восемьдесят лет Берберова хорошо сохранилась; она красилась, выдерживая общий рыже-коричневый тон, и дряхлела очень постепенно [Там же].