Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

Впервые я доверился своему папе и попросил его о помощи в тринадцать лет, когда дети в школе издевались надо мной. Они доставали меня, толкали, стараясь спровоцировать на первый удар. Бывало, меня пихали, когда кто-то другой подставлял подножку сзади, чтобы я опрокинулся. В меня кидали всякие предметы и предупреждали, что нападут завтра и «надерут задницу». В результате я ходил по школе опустив голову, стараясь оставаться незаметным, чтобы меня публично не унизили или не избили. Это было ужасно. Подобное случалось не впервые, но на сей раз я действительно боялся. Я постоянно думал об этом и не хотел ходить в школу, я чувствовал себя совершенно одиноким, так как никто даже не пытался заступиться за меня. В общем, однажды вечером я попросил отца помочь мне и научить защищаться. Папа часто рассказывал о своем папе (моем дедушке), который был чемпионом колледжа по боксу и еще в детстве обучил моего отца приемам, и мне показалось разумным, что такие навыки следует передавать из поколения в поколение. Правда, урок продлился около двух минут и закончился тем, что я случайно нанес неплохой правый хук в челюсть отцу, когда он подошел, чтобы поправить мою стойку. И хотя отец принял это «как мужчина», я понял, что сделал ему больно, а это, в свою очередь, причинило боль мне. Обучение завершилось так же быстро, как началось. Я почувствовал себя отвратительно, и в этом мне виделась явная ирония. Мы, два чувствительных парня, изо всех сил пытались быть жесткими, не показывая при этом друг другу, насколько чувствительны на самом деле. Чего мой отец не знал тогда, так это того, как сильно я был сбит с толку. С одной стороны, я никогда никого раньше не бил, и соприкосновение моего кулака с его челюстью пробудило во мне какой-то первобытный инстинкт, позволивший мне ощутить себя сильным. С другой стороны, мое сердце разрывалось от того, что я случайно сделал больно своему отцу и увидел, как он прикрывается, изображая крепкого мужика. Я все еще хотел научиться драться, но теперь знал: отец не тот, кто способен помочь мне с этим. Думаю, тогда я впервые осознал, насколько это трудно — быть мальчиком, который пытается понять, как стать мужчиной. При этом я отношу себя к счастливчикам; у меня есть живой, присутствующий в моей жизни отец, готовый получить по лицу ради того, чтобы помочь сыну. И хотя я был сбит с толку, разочарован и зол на то, что мой собственный отец оказался недостаточно мужественным и не научил меня надирать задницы другим детям, оглядываясь назад, я понимаю: это — одно из самых теплых воспоминаний моего детства. Даже когда я просто записываю это, обиженный мальчик внутри меня исцеляется; анализируя эти воспоминания, я прихожу к убеждению, что мой папа — прекрасный и добрый человек. Но тогда это не пригодилось мне на школьном дворе, быстро превратившемся в учебное пространство (полное тревоги), где я усвоил все необходимое, чтобы быть принятым другими мальчиками, — все, позволяющее оценить меня как достаточно сто

ящего, достаточно крутого, достаточно сильного, достаточно смелого, полноценного мужчину. Все это начинается с одного простого правила: не показывай эмоций.

Со стороны может показаться, что я, городской мальчик, не много общего имел с деревенскими парнями из Орегона, но одна важная вещь объединяла всех нас: никто не хотел прослыть «бабой», и избежать этого можно было, следуя правилу номер один. Мы выросли в разных, во многом диаметрально противоположных местах, но я понял: неважно, относились ли я или другие мальчики к «белым воротничкам» или к «синим», принадлежали ли к низшему, среднему или высшему классам, это знание настигло каждого из нас. И, если честно, хоть на пляжах Санта-Моники, хоть на лесопилках Орегона требование скрывать эмоции — смертный приговор для такого чувствительного ребенка, каким был я. Я легко мог заплакать (в уединении), меня радовали и удивляли простейшие вещи, например когда гусеница заворачивалась в кокон в классной комнате, и этот кокон потом висел в углу, словно Бэтмен (я до сих пор поражаюсь каждый раз, когда вижу, как гусеница проделывает это). Мне нравилось смеяться над тупыми шутками и самому сомнительно шутить, однако меня самого задеть было легко. Никакое из этих качеств не помогало мне наладить отношения с другими мальчиками, и я быстро стал изгоем из-за своей «мягкости». Даже в юности, задолго до того, как я научился говорить об этом, отвержение собственным гендером я воспринимал как смерть. В некотором смысле это она и была. Возможно, первая (из многих) смерть моего эго.