Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

Но вернемся к тому раннему утру в Новом Орлеане, когда я готовился к первому дню съемок своего первого фильма. Продышавшись от тревоги, стараясь подавить чувство неадекватности, я зашел в гардеробную дома с привидениями (дом этот, построенный в XIX веке, мы тогда арендовали) и начал рассматривать одежду, которую привез с собой. (Да, там действительно жили привидения. Если вы не верите в такое, я вас понимаю. Но когда ваш трехлетка начинает разговаривать с мальчиком и девочкой, которых видит на потолке, и что-то хватает вас за ногу в два часа ночи, то в привидений лучше верить. В ином случае такому скептику лучше сразу убраться из подобного места.) Покопавшись в одежде и мысленно обругав себя за то, насколько плохо я все собрал, я остановился на обычном для себя сочетании футболки и джинсов. Потом подумал, что мог бы одеться и понаряднее — я же, в конце концов, режиссер и продюсер и задаю настроение всей команде. Так что поверх футболки надел рубашку с синим воротничком, решив, что выгляжу достаточно аккуратно, но оставил на ногах кроссовки, чтобы не переборщить. Однако, посмотрев в зеркало, я увидел там все того же третьеклассника, который вечно не успевает, не может сосредоточиться, не понимает математику и очень старается — но все равно остается недостаточно хорошим. Холодная пропасть постепенно разверзалась в моем животе — ведь я не чувствовал себя готовым к роли режиссера и начинал беспокоиться о том, что команда увидит мою слабость и интуитивно перестанет мне доверять. Мысли неслись на всех парах. Что еще могло сработать против меня? Вдруг парни из операторской команды увидят во мне того, над кем можно подшучивать за спиной, а не авторитетного профессионала? Зная, что кинопроизводство в основном строится на сочетании творческих и интеллектуальных навыков, я принял единственно правильное решение, которое должно было поправить мое самочувствие и одновременно произвести лучшее из всех возможных первых впечатлений на группу из 120 малознакомых мне людей: я надел очки без диоптрий. Мысль простая: если что-то вообще может скрыть парня, снимавшего рубашку в разных телешоу на протяжении десяти лет, и выставить на первый план мужчину, который вызывает доверие, способен принимать правильные творческие решения, выдерживать давление, а также отпускать всех вовремя домой к обеду, то это… очки. Подобный прием работал у Супермена Кларка Кента; возможно, сработает и у меня. Знакомьтесь, это мой синдром самозванца.

ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ ТРЕБОВАНИЯ К МУЖСКОМУ ИНТЕЛЛЕКТУ

Мы уже поняли, что физическая сила ценится в мужчинах значительно больше, чем ум, так же как храбрость измеряется физическими подвигами, а не глубокими эмоциональными погружениями. Социальные установки, связанные с интеллектом, начинают внедряться с раннего возраста, когда атлетичных мальчиков выделяют и хвалят за их спортивные достижения, а более умным присваивают статус «ботаников». Мальчик, знающий ответы на все вопросы учителя, получает прозвище «заучка» или «зубрила». Забавный мальчишка, поддразнивающий умников, вскоре начнет подшучивать над собой, так как провалит тест по правописанию из-за своей дислексии, а юный атлет и вовсе не будет казаться встревоженным тем, что едва прошел финальный тест, ведь его ценность связана с успехами в спорте, а не в учебе. Ключевой момент: атлет знает, что, пока он силен и хорошо проявляет себя в играх, он останется на верху пищевой цепочки. Думаю, одна и та же причина лежит в основе того, что свойственный дворовому братству комплекс непобедимости распространился так широко, а также того, что мальчики поняли, как можно фразу «старайся больше» превратить в оскорбление, внушающее чувство неполноценности преуспевающим в учебе сверстникам.

Давление на мальчиков и их самооценку, связанную с их видимым интеллектом, оказывается исподволь, но при этом с огромной силой. Я помню, как испытал облегчение, когда меня стали считать хорошим спортсменом в средней и старшей школе. Мне не требовалось быть умным, и мне хватало места в компании, пока во мне видели лишь достойного атлета. Конечно, всегда есть исключения — вроде парня по имени Райан, которого все знали как выдающегося спортсмена и академического гения, и любили, потому что он был добр ко всем. Человек твердых убеждений, обладающий сильным характером, он редко (если вообще хоть когда-нибудь) участвовал в травле или сплетнях. Я мало что помню о Райане, так как не был близко знаком с ним, но память сохранила мою зависть к нему. Он казался идеальным, и люди говорили о нем так, будто он какое-то чудо вроде единорога. Сейчас я думаю, что мне стоило бы посильнее напрячься, стать его другом, умерить свою гордыню и поучиться у него. Райан как будто обладал рецептом секретного соуса, позволявшего быть хорошим во всем, но это заставляет меня задумываться о том, с чем он втайне боролся. Теперь-то я знаю, как одиноко бывает тому, кого окружающие считают баловнем судьбы. Где бы ни находился Райан, я надеюсь, что он надрал жизни задницу и живет припеваючи.

Вернемся, однако, в 2000 год.