Новые и новейшие работы, 2002–2011

Сухие листья октября,Глухие вскормленники мрака,Куда летите вы? ЗачемОт древа жизни вы отпали?Вам чужд и странен ВифлеемИ яслей вы не увидали.

«Вместо более или менее отдаленных аллюзий здесь выдвинуто прямое уподобление революции рождению Христа <…> Мандельштамовское уподобление вполне сравнимо с появлением Христа во главе красногвардейцев в поэме Блока»[745]. Упрек «Вам чужд и странен Вифлеем» по адресу заведомых атеистов был бы бессодержателен и приобретает смысл, будучи адресован тем, кого автор считает плохими христианами.

Таким образом, поэт как бы видит христианство продолжающимся, но в иных формах, после «нового» Рождества.

Сразу после смерти Ленина уподобление революции рождению Христа персонифицируется в его личности. Разница в том, что поэты очень быстро стали подчеркивать неузнанность рождения нового мессии, даже для его семьи:

Жизнь не вставала на колени.Был просто день. Один из дней.И в этот день рожден был Ленин.Рожден, как каждый из людей.Не знал отец, и мать не знала.Не знал никто — и знать не мог,Что именинницею стала земля…(А. Безыменский. Лениндень. 1924)[746];

…в глуши Симбирскародился обыкновенный мальчик — Ленин.(В. Маяковский. Владимир Ильич Ленин. 1924)

Впрочем, у Маяковского сама непреложность факта рождения Ленина как закономерного следствия из всего исторического развития человечества «по всему по этому» сближает рождение Ленина с великим событием Рождества.

Стало уже общим местом понимание того бесспорного факта, что, заботясь в первые же траурные дни о посмертном обожествлении Ленина, Сталин готовил, так сказать, нечто аналогичное фамильному склепу для самого себя, только в отличие от склепа он оборудовал некое «святилище», пригодное для его собственного прижизненного обожествления[747]. Одним из первых шагов стало решение (принятое ЦИК Союза ССР через три дня после смерти Ленина) о сооружении «склепа» на Красной площади; исследователи отмечают «символическое использование формы (куб и пирамида как символы вечности) при строительстве Мавзолея»[748].

К тому времени, когда на Красной площади размещали сначала временное, а затем решением высшей власти должное считаться вечным (и просуществовавшее под знаком вечности вплоть до 1988–1989-го) пристанище тела Ленина, эта площадь сама вошла в символику «нового», сменяющего христианский и использующего глубинные его пласты, мира.

Это выражалось в первую очередь в том, что изменилось ее название — хотя в нем не поменялось ни одной буквы.

2

Примечательно нижеследующее.

В 1910 году было принято решение изменить государственные цвета флага России на красный и белый (чтобы отличить его от трехцветных флагов Франции и Голландии, исключив синий цвет как не характерный для русских). Оно не было проведено в жизнь из-за Первой мировой войны и революции[749]. И именно эти два цвета неосуществившегося общего флага нации стали символами двух ее противоборствующих станов в Гражданской войне 1918–1920 годов.

Наименование «красные», выпавшее большевикам, оказалось почти столь же удачным, как само название «большевики»[750] (мы считаем излишним обсуждение нерешаемого, в сущности, вопроса о том, чего тут было больше — мощного политического инстинкта или огромной исторической удачи).

Если в рыцарско-дворянской символике средневековой Европы с этим цветом связывались война, храбрость, а в геральдике — храбрость, права, сила, мужество, любовь[751], то для низших классов России было живо памятным, сохранялось в фольклоре старое значение слова «красный» — красивый, лучший, главный, основной: красная девица, красное солнышко, красный угол в избе, красное крыльцо, красный день. Именно на это старое значение накладывалось теперь позднейшее (но тоже имеющее давние, хотя и не коренные русские, истоки), не стирая при этом из народной языковой памяти значение первоначальное, а сложно соединившись с ним.

Красный цвет в восточных странах еще с VIII века применялся в качестве символа борьбы против притеснителей. В Европе он стал символом народного восстания против монархии с 1789 года; это его значение укреплялось во время восстаний во Франции и Германии XIX в.; с 1871 года — с Парижской Коммуны — оно дополнилось значениями международного и пролетарского движения; так его воспринимали русские социал-демократы, сделавшие в 1898 году красное знамя своим партийным знаменем[752].