Новые парижские тайны

Если в ресторане вы услышите разговоры за соседними столиками — хотя эти столики дипломатично расставлены подальше один от другого, но есть люди, которые привыкли говорить громко, — вам покажется, будто вы читаете «Хронику королевской передней». Вашингтон — великая столица и в то же время небольшой провинциальный городок, где все всех знают. Да это и не город — это Двор.

Двор этот демократичен, и его всемогущий Президент живет в Белом доме, который немногим больше других зданий; вокруг дома — обнесенный решеткой парк.

И все же это Двор: новая шляпка на жене какого-нибудь посла служит здесь темой для разговора, и дамы пользуются каждым случаем, чтобы выставить напоказ свои драгоценности.

Как все это выглядит со стороны? Похоже на некоторые уголки Нейи. Красиво и чертовски скучно («скука в чистом виде», как выражается моя секретарша-канадка). Только здесь в Соединенных Штатах можно встретить людей, одетых, как на модной картинке, чопорных и каких-то замороженных.

При мне с ними сыграли хорошую шутку. Забастовали служащие отелей. А большинство «представителей» и прочих высокопоставленных деятелей живет именно в отелях. Так что пришлось им хозяйничать самим, и во время приемов на высшем уровне разодетые дамы и господа сменяли друг друга на кухне, помогая хозяйке дома.

Течет Потомак. Помните сообщения: «Президент отбыл в плаванье на…» Потомак — восхитительная река, на ней полно восхитительных яхт. Вокруг восхитительные виллы. И повсюду люди, достигшие у себя в стране или здесь столь значительного положения, что в конце концов они стали относиться сами к себе крайне серьезно.

Я не застрял в Вашингтоне — не сердитесь на меня за это. К тому же, заботясь об истине, скажу, что после Нью-Йорка, особенно после того кошмарного пригорода и ночевки в завшивленной гостинице, я изо всех сил спешу скорей добраться до южных штатов.

Об остальном я имел представление и раньше, но есть слова, которые с детства звучат для меня музыкой, и мне хотелось бы обогатить их наконец зрительными образами: Виргиния, Каролина, Джорджия, Флорида…

Там табачные и хлопковые плантации. Я уже совсем близко. Вашингтон — граница между рабовладельческими и антирабовладельческими штатами.

Теперь вы понимаете, почему я не задержался в этом городе, который, по-видимому, не безобразней других городов, а кому-то, быть может, покажется приятным, который весь насквозь американский, хотя я и не уловил там американского духа, и который оказался для меня дверью в незнакомый мир, непреодолимо меня влекущий?

Забыл рассказать вам о другом большом городе, о Балтиморе. Хороший город. Большой. Чистый. Высотные здания в деловом центре. Люди живут в небольших, почти одинаковых домиках, выстроившихся ровными рядами вдоль широких, полных света улиц, по которым раскатывают на роликовых коньках дети. Другие домики, какими гордились бы наши рабочие, принадлежат неграм; вечерами негритянские семьи рассаживаются на ступеньках крыльца, чтобы подышать воздухом.

Умолчу об университете, школах, библиотеках, обо всех общественных учреждениях, которые на этом континенте всегда великолепны.

Бог с ним, с Балтимором, не стану же я уделять ему больше внимания, чем Вашингтону! Еду на Юг.

И намерен во что бы то ни стало ночевать в Виргинии.

О литературе

Литературные портреты[50] (перевод А. Смирновой)

Клод Фаррер[51]

Не правда ли — странное зрелище: тромбон или геликон, откуда вырываются соловьиные трели и ангельские вздохи. Или лев, который встряхивает гривой и рокочет нежным сопрано «Голубой Дунай» или «Молитву Девы»[52].

Рост — метр девяносто. Туловище огромное и капитальное, как офицерская кают-компания. Копна седых волос, мускулистая шея. Хорошо вылепленное лицо с пышной бородой, где в седине, как осенние запоздалые вьюнки, еще проскальзывают черные нити.

Откормленный холеный атлет. Свежая кожа, на которой оставили свои следы пять континентов — баядеры, мусме, готтентоты.

Клод Фаррер раскрывает рот. Произносит свою излюбленную фразу:

— Я Клод Фаррер.

Вы оборачиваетесь, наклоняете голову налево, направо, пытаетесь заглянуть за его широкую спину, пытаетесь определить, где прячется женщина, произнесшая эти слова.

Полюбовавшись вашим смятением, Клод Фаррер говорит снова. А что еще он может сказать, как не:

— Это я, я, Клод Фаррер.

И только тут вы с удивлением понимаете, что этот хрупкий голосок вырывается из челюстей, хищных, как клешни омара от Прюнье. Геликон с ангельским голосом! Геликон, который в деревенском духовом оркестре щеголял бы всем своим сверкающим великолепием, раздувая сияющий раструб, чтобы выдавливать из себя… мяуканье.

— Выходит, Фаррер — отпетая личность, этакий Фьерс из «Цвета цивилизации»[53]?

— Да, он умрет от истощения или несварения желудка, и похоронят его где-нибудь по восточному обычаю с соответствующим антуражем: трубки, опиум, гашиш, сто наложниц… ну, и что там еще полагается?

15 мая 1923 г.

Поль Фор[54]

Поклажи осликов моих…