Новый курс. Разговоры с самим собой

Его сценические фантазии часто питаются случайными находками. Две затерявшиеся записки «на память» подталкивают к созданию спектакля «Opus № 7», одного из самых мощных открытий Д. Крымова. По этому случаю он вспоминает строки из Пастернака, услышанные от зрительницы спектакля: «Но кто мы и откуда, / Когда от всех тех лет / Остались пересуды, / А нас на свете нет?»

У меня же в связи со спектаклями Д. Крымова выплывают другие строки, блоковские: «Случайно на ноже карманном / найди пылинку дальних стран, / и мир опять предстанет странным, / закутанным в цветной туман».

Режиссер Дмитрий Крымов окружен этим «цветным туманом». Погружение в глубину памяти есть способ преодоления энтропии. В каждом его спектакле таится какой-то эмоциональный художественный всплеск, или удар, который остается на годы. Не забыть, как награждают орденом Ленина Дмитрия Шостаковича в «Opus № 7», как протыкают его грудь насквозь огромной цирковой булавкой. Не забыть, как в спектакле «Все тут» рассказывают о завещании завлита Эфроса Нонны Скегиной, которая просила рассыпать ее прах над могилой своего единственного режиссера. И вот, выполняя это завещание, чудесная актриса Маша Смольникова мгновенно облачается в золотой блестящий пиджак и зажигает воздух. Над сценой, над могилой свершается невероятной красоты фейерверк. А Маша стоит перед публикой с дрожащим микрофоном и рассказывает, как Эфрос лишился единственного своего театра и больше никогда его не обрел.

Да, «все тут», а наш отечественный «Амаркорд» продолжается.

И наконец, последнее размышление. Режиссерские записи стали серьезно занимать людей театра только в начале 1970-х, когда Инна Соловьева, которой предстояло в будущем стать крупнейшим историком Художественного театра, опубликовала записи чеховских спектаклей Станиславского. К. С. называл эти записи мизансценами. Мизансцены К. С., расшифрованные И. Соловьевой, стали открытием первостепенной важности. В первую очередь для понимания режиссерской профессии. Инна Натановна в той первой публикации 1973 года не случайно вспомнила, как московские приятели Василия Шверубовича, игравшего в Казани под сценическим именем Качалова, стали после «Чайки» зазывать провинциала в Москву, в театр, где «есть гениальный режиссер».

Василий Иванович искренне удивился: «Зачем режиссеру быть гениальным?»

Сейчас, на исходе более чем векового существования режиссуры, таких вопросов уже не задают. Давно и совершенно спокойно мы произносим «Чайка» Станиславского, «Гамлет» Брука, «Ревизор» Мейерхольда, «Женитьба» А. Эфроса. Гениальных режиссеров, естественно, мало, но без них нет искусства театра. Тем интереснее реакция И. Соловьевой на спектакль и режиссерские записи «Сережи». Знаю от самой Соловьевой и от самого Крымова, что наша с ним близкая приятельница была поражена и даже смущена неслыханной свободой постановщика. Ольга Туркестанова, сотрудник литчасти МХАТ, передала И. Соловьевой записи к спектаклю «Сережа», сделанные до начала репетиций. Прочитав записанные до репетиций мысли режиссера, седовласая Инна Натановна произнесла свой художественный вердикт (он есть в дневнике Д. Крымова, он есть и в моей переписке с И. Соловьевой через океан): «Это гениальная запись будущего спектакля, так никто не делал: всё – тексты автора (Толстого), и свои, и музыка, и мизансцены, и реакции – всё записано как картина будущего, еще не поставленного спектакля. Это отличается от режиссерских экземпляров Станиславского: там не возникает картина будущего целого, это рабочий документ, а тут возникает. Ты же делаешь „текст“ спектакля, а не разбираешь текст автора». Я позволил себе выделить итоговую фразу. Это я к тому, зачем режиссеру быть гениальным.