О происхождении времени. Последняя теория Стивена Хокинга

Об охватившей теоретическую физику голографической революции я впервые услышал в январе 1998 года. Я только что поступил на магистратуру и слушал в DAMTP курс продвинутой математики, известный на кембриджском жаргоне как «Часть III», как вдруг в начале весеннего триместра стало известно о серии специализированных семинаров для преподавательского состава, посвященных новому важному открытию. Ходили слухи, что оно «изменит все».

Это звучало волнующе, и я решил проскользнуть в конференц-зал – подслушать, что скажут на первой лекции. Это было еще в старом здании DAMTP на Силвер-стрит – в центре Кембриджа, в скудно освещенном лекционном зале с ожидаемо запотевшими окнами и огромной доской во всю стену. Зал был переполнен – собралось человек сто физиков-теоретиков. Атмосфера была шумной и неформальной. Одни жарко спорили, другие, царапая бумагу, писали уравнения, а третьи, видимо, просто наслаждались передышкой, потягивая чай.

Я высматривал местечко поудобнее, когда заметил докладчика. Мне уже случалось его видеть – в Кембридже хорошо знали Стивена с его знаменитым креслом на колесиках. Но видеть его здесь, в его научной штаб-квартире, значило приоткрыть новое измерение его личности. Несмотря на свою почти полную неспособность двигаться, Стивен был полон жизни. Находясь в эпицентре своей группы исследователей гравитации, явно пользующийся обожанием коллег и друзей, широко улыбаясь, он общался с окружающими его собеседниками посредством множества еле заметных сигналов и знаков, значения которых я не мог расшифровать. От всей этой сцены веяло ощущением родственной близости и искренней радости всех ее участников. Я вдруг почувствовал, будто оказался на большой семейной вечеринке. В меню: конец пространства-времени, каким мы его знаем.

Стивен маневрировал своим креслом. Ухватившись левой рукой за пульт управления, вмонтированный в подлокотник, он, по-видимому, пытался найти такую позицию, чтобы видеть и аудиторию – поворачивая глаза вверх и чуть вправо, – и экран проектора – вверх и чуть влево. Когда он наконец обрел удобное положение, поднялся Гэри Гиббонс и сообщил аудитории, что Стивен прочтет первую лекцию из объявленной специальной серии. В зале стало тихо. Стивен, оперируя зажатым в правой руке кликером, начал выводить на экран подготовленный им текст. Потом он выдержал паузу, взглянул на нас, снова на экран, и опять нажал на кликер.

«У меня всегда была слабость к анти-де-ситтеровскому пространству, и чувство, что им несправедливо пренебрегают. Поэтому я рад, что теперь оно снова и очень эффектно вошло в моду…»

Стивен читал лекцию, отправляя написанный им текст, предложение за предложением, в компьютерный синтезатор голоса, вмонтированный в его кресло. В первом ряду сидел его ассистент с развернутой на коленях распечаткой текста. Он управлял проектором, демонстрируя слайды с основными иллюстрациями анти-де-ситтеровской и других конфигураций пространства, о которых шла речь в лекции Стивена. Иногда Стивен останавливался, чтобы установить зрительный контакт с аудиторией, с гордостью оценить реакцию на свою шутку или дать кому-то возможность возразить.

Сначала я был просто загипнотизирован этим представлением. Но меня очаровало и странное анти-де-ситтеровское пространство, источник всего этого шума. Тогда я и представить не мог, что не пройдет и года, как Стивен даст моему однокурснику Харви Риллу и мне задание подумать о нашей видимой Вселенной как о четырехмерной мембранообразной голограмме, парящей в пятимерном анти-де-ситтеровском пространстве. И что мы вместе напишем «О дивный браны мир»[179]. Популярная версия этого трактата вошла в книгу «О Вселенной вкратце», которую мы в это время издавали. Как Стивену удавалось почти одновременно с выполнением своих исследований вплетать их в выпускаемые им книги? Это впечатляющее умение – в точных науках дело почти неслыханное[180].