О современном состоянии русского символизма

Искусство есть Ад. Недаром В. Брюсов завещал художнику: "Как Данте, подземное пламя должно тебе щеки обжечь". По бессчетным кругам Ада может пройти, не погибнув, только тот, у кого есть спутник, учитель и руководительная мечта о Той, которая поведет туда, куда не смеет войти и учитель.

Что же произошло с нами в период "антитезы"? Отчего померк золотой меч, хлынули и смешались с этим миром лилово-синие миры, произведя хаос, соделав из жизни искусство, выслав синий призрак из недр своих и опустошив им душу?

Произошло вот что: были "пророками", пожелали стать "поэтами". На строгом языке моего учителя Вл. Соловьева это называется так:

Восторг души-рассчетливым обманом, И речью рабскою-живой язык богов, Святыню Муз шумящим балаганом Он заменил и обманул глупцов.

Да, все это так. Мы вступили в обманные заговоры с услужливыми двойниками; мы силою рабских дерзновений превратили мир в Балаган; мы произнесли клятвы демонам-не прекрасные, но только красивые (а ведь всего красивее в мире-рабы, те, кто отдается, а не берет), и, наконец, мы обманули глупцов, ибо наша "литературная известность" (которой грош цена) посетила нас именно тогда, когда мы изменили "Святыне Муз", когда поверили в созданный нами призрак "антитезы" больше, чем в реальную данность "тезы".

Поправимо или непоправимо то, что произошло с нами? К этому вопросу, в сущности, и сводится вопрос: "быть или не быть русскому символизму"?

Простой пессимизм или простой оптимизм или даже исповедь - все это будет только уклонением от поставленного вопроса. Наш грех (и личный и коллективный) слишком велик. Именно из того положения, в котором мы сейчас находимся, есть немало ужасных исходов. Так или иначе, лиловые миры захлестнули и Лермонтова, который бросился под пистолет своею волей, и Гоголя, который сжег себя самого, барахтаясь в лапах паука; еще выразительнее то, что произошло на наших глазах: безумие Врубеля, гибель Комиссаржевской; недаром так бывает с художниками сплошь и рядом,-ибо искусство есть чудовищный и блистательный Ад. Из мрака этого Ада выводит художник свои образы; так Леонардо заранее приготовляет черный фон, чтобы на нем выступали очерки Демонов и Мадонн; так Рембрандт выводит свои сны из черно-красных теней, а Каррьер-из серой сетчатой мглы. Так Андрей Белый бросает в начале своей гениальной повести ("Серебряный Голубь") вопрос: "а небо? а бледный воздух его, сперва бледный, а, коли приглядеться, вовсе черный воздух?... Ей, не бойся, не в воздухе ты..."

Но именно в черном воздухе Ада находится художник, прозревающий иные миры. И когда гаснет золотой меч, протянутый прямо в сердце ему чьей-то Незримой Рукой-сквозь все многоцветные небеса и глухие воздухи миров иных,-тогда происходит смешение миров, и в глухую полночь искусства художник сходит с ума и гибнет.

Но в тезе, где дано уже предчувствие сумрака антитезы, дан, прежде всего, золотой меч:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо. Все в облике одном предчувствую Тебя. Весь горизонт в огне и ясен нестерпимо. И молча жду, тоскуя и любя. Весь горизонт в огне, и близко появленье. Но страшно мне: изменишь облик Ты, и т. д.

("Стихи о Прекрасной Даме")

Мы пережили безумие иных миров, преждевременно потребовав чуда; то же произошло, ведь, и с народной душой: она прежде срока потребовала чуда, и ее испепелили лиловые миры революции. Но есть неистребимое в душе-там, где она младенец. В одном месте панихиды о младенцах дьякон перестает просить, но говорит просто: "Ты дал неложное обетование, что блаженные младенцы будут в Царствии Твоем".

В первой юности нам было дано неложное обетование. О народной душе и о нашей, вместе с нею испепеленной, надо сказать простым и мужественным голосом: "да воскреснет". Может быть, мы сами и погибнем, но останется заря той первой любви.

Все мы как бы возведены были на высокую гору, откуда предстали нам царства мира в небывалом сиянии лилового заката; мы отдавались закату, красивые, как царицы, но не прекрасные, как цари, и бежали от подвига. Оттого так легко было броситься вслед за нами непосвященным; оттого заподозрен символизм.

Мы растворили в мире жемчужину любви". Но Клеопатра была Все<лХ/>[; ВашХЁом лишь до того часа, когда страсть заставила ее положить на грудь змею. Или гибель в покорности, или подвиг мужественности. Золотой меч был дан для того, чтобы разить.

Подвиг мужественности должен начаться с послушания. Сойдя с высокой горы, мы должны уподобиться арестанту Рэдингской тюрьмы:

Я никогда не знал, что может Так пристальным быть взор, Впиваясь в узкую полоску, В тот голубой узор, Что, узники, зовем мы небом И в чем наш весь простор.

Впиваясь взором в высоту, найдем ли мы в этом пустом небе след некогда померкшего золота? Или нам суждена та гибель, о которой иногда со страхом мечтали художники? Это- гибель от "играющего случая": кажется, пройдены все пути и замолены все грехи, когда в нежданный час, в глухом переулке, с неизвестного дома срывается прямо на голову тяжелый кирпич. Этой лирикой случая жил Лермонтов:

Скакун на волю господина

Из битвы вынес, как стрела,