О женской стыдливости

Нагота женщины — аналогично мужской наготе — оправдывается ее социальной функцией, особенно материнством. В 1935 году кое у кого вызвал критические замечания календарь с изображением кормящей матери. Газета «Черный корпус», печатный орган СС, тут же возразила на эту критику, написав, что надо быть крайне извращенным, чтобы возмущаться «перед величием молодой матери». В том, что человеческое тело считается неприличным, чувствуется «семитский заговор», пишет Ганс Петер Дюер в книге «Нагота и стыдливость. Миф процесса цивилизации» (1988). Нематериальный покров, оправдывающий наготу в данном случае, — это функция материнства, предназначенная женщине. Та же газета противопоставляет «красивую и чистую» наготу немецких женщин, сфотографированных на обширных просторах Германии, «бесстыдному занятию» танцовщиц мюзик-холла, в частности Жозефин Бейкер, которая стала мишенью для нацистской партии: реальные покрывала танцовщиц явно противопоставляются невидимым покровам арийской чистоты.

Либерализация нравов

Ирен Немировски оказалась в Париже после Октябрьской революции 1917 года. Жизнь студентки из хорошей семьи, захваченной «лихорадочным вихрем послевоенного времени», в 1920-е годы была безмятежной и солнечной. Весело проводя время в «развлекательных» заведениях и местах «с более сомнительной репутацией», испытывая тягу к американским танцам и «духовым инструментам чернокожих», она является исключительным свидетелем «эпохи чистого наслаждения», которую описывает в своих романах. Ее дневники, переписка, блокноты, обнаруженные в архивах в 2005 году, рисуют яркую и живую картину того времени — периода между двумя мировыми войнами. В 1920 году Ирен семнадцать лет. Ее воспитательница-англичанка следует за ней повсюду, как тень, стараясь привить ей сдержанность чувств, умеренность в словах и жестах — все то, что составляет основу хорошего воспитания. Девушка не осмеливается ослушаться своего отца и обрезать волосы. Но она уже пишет короткие рассказы вольного содержания в журнал «Фантазио», с остротой и проницательностью рисует наброски всех этих увядающих красавиц, этих толстых размалеванных дам, этих пожилых американок с золотыми зубами, которые «отвергли длинные юбки, шиньоны, корсеты — словом, все ограничения». Когда ей исполняется двадцать лет, родители снимают для нее меблированную квартиру.

Дни пролетают быстро. Балы, флирт, «шумные гулянки» среди «этих молодых нарумяненных девушек […] увешанных украшениями, которые курят и выставляют напоказ свои ноги, грудь, спину; этих полуголых девиц, которые днем только и мечтают хоть немного поспать, а ночи проводят в танцах и любовных утехах, с безрассудной горячностью растрачивая свои тела и свое время». В черновиках книга «Вино одиночества», воскрешая в памяти одну из таких ночей, она подводит итог пересмотру своих жизненных ценностей: «Что такое хорошо? Что такое плохо? Меня этому никогда не учили…»

У целого поколения, живущего после Первой мировой войны, создается впечатление, что законы добра и зла поменялись местами. Одно и то же стремление к «возрождению» заставляет одних проповедовать возвращение к абсолютной стыдливости, а других — ратовать за гимнастический нудизм. Как это часто бывает, чувство освобождения приходит через новые способы выражения своего тела: никаких корсетов, голые ноги, короткая стрижка. От стыдливости не отказываются совсем, но правила приличия пересматриваются: женщины обнажают икры, которые не показывали со времен Древней Спарты; формы, возбуждавшие мужчин во времена Прекрасной эпохи, — грудь, приподнятая корсетом, и ягодицы, подчеркнутые турнюром, — уступают место платью-футляру и первым брюкам. Девочки из хороших семей не хотят становиться посмешищем и оставаться в стороне от общих тенденций («ложный стыд», как назовет его Ирен Немировски) или безропотно принимать лицемерную в вопросах секса мораль послевоенного времени («Холостячка» Виктора Маргарита, 1922). И все же они продолжают оставаться девочками из хороших семей.