Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг.

Сигизмунд не стал сразу идти на конфликт с Эриком, поскольку в это время был озабочен проблемами в отношениях с московитом и расширением своей сферы влияния на юге Ливонии. Если его план весной-летом 1560 г. заключался, как мы отмечали выше, в том, чтобы дать московитам как следует поколотить Кеттлера и Вильгельма и сделать их более сговорчивыми и уступчивыми к требованиям польского короля, то его замысел вполне удался. И снова процитируем Рюссова: «В то время, когда Ливония пришла в жалкое состояние, так что многие земли, замки и города были разорены, все запасы земли истощены, число служивых и сановников крайне умалилось и совет остался теперь только у одного магистра, и он был слишком слаб, чтобы противиться такому сильному неприятелю, которому так благоприятствовало счастие в победах, то магистр счел самым лучшим передаться вместе с остальными землями и городами под защиту польской короны для того, чтобы московиту ничего не досталось»[349].

И в самом деле, альтернативы у Кеттлера не оставалось. Фюрстенберг, глава «староливонской» «партии», выступавший за сохранение независимой конфедерации, был в плену у Ивана Грозного, единокровная ливонской элите Германия, что император Фердинанд, что Ганза, на словах была готова оказать всяческую помощь страда ющей под гнетом московского Erbfeind gantzer Christenheit Ливонии. Однако, как только дело доходило до выполнения обещаний, вся эта решимость куда-то испарялась. И что оставалось делать рижскому архиепископу и магистру, давно заслужившим славу польских симпатизантов? И выходит, что после эрмесской катастрофы и падения Феллина судьба Ливонии (той ее части, что еще признавала власть Кеттлера и Вильгельма) была фактически предрешена.

Правда, процесс поглощения остатков орденских и архиепископских владений носил не единовременный характер. Сигизмунд не торопился, зная, что его добыча от него не уйдет, но и вступать в конфликт с порывистым и горячим московским государем прежде времени он также не стремился. Поэтому на первых порах, пока еще Вейссенштайн был в осаде, Сигизмунд договорился с Кеттлером о передаче ему еще нескольких замков — Кокенгаузена, Роннебурга, Вендена, Вольмара, Трикатена, Гельмета, Эрмеса и Каркуса. Еще до конца года в них были введены литовские наемные роты — всего же в оккупированной войсками Сигизмунда части Ливонии к началу 1561 г. находилось одних только пеших рот 8 со списочным составом 1200 драбов. А весной следующего года общее число наемных рот «ограниченного контингента» польско-литовских войск в «Ифлянской земле» увеличилось до 29 рот (11 конных и 18 пеших, более 3 тыс. чел. списочного состава)[350].

Ползучая оккупация Ливонии литовскими войсками не осталась не замеченной в Москве, и очень скоро она стала причиной ускоренного роста напряженности в отношениях между Иваном и Сигизмундом. В начале 1561 г. в Москву прибыл посол от Сигизмунда II Я. Шимкович со товарищи. Он передал русским дипломатам послание своего государя. Излагая условия, на которых он, Сигизмунд, был готов пойти навстречу пожеланиям московита, посол от имени короля передал буквально следующее: «И ты бы брат наш (Иван. — В. П.) все тое, што межи нас нелюбовь множит, на сторону отложил, а о том помыслил, як бы межи панствы успокоенью статися, звлаща в земли Ифлянской, которой нам не годно переставать обороны чинить (выделено нами. — В. П.)…» Позиция Москвы в ливонском вопросе оставалась прежней — «государь наш взял свое, а не чужое; от начала та земля данная государей наших (определенная логика в этом прослеживается — как-никак, но Юрьев-Дерпт был заложен в далеком 1024 г. князем Ярославом Мудрым, пращуром Ивана Грозного. — В. П.)», и «нечто похотят перемирья прибавити без Ливонские земли, ино с ним (с Сигизмундом. — В. П.) о перемирье делати; а учнут в перемирье делати и о Ливонской земле, ино с ним перемирья не делати, а отпустити их (литовских послов. — В. П.) без перемирья» по той причине, что если «Ливонская земля ныне написати в перемирье, ино и вперед Ливонская земля с королем будет в споре». И поскольку король явно не был намерен отступаться от своих претензий на чужое, то московские дипломаты откровенно заявили о готовности своего государя «промышляти бы ныне безпрестанно над теми ливонскими городы, в которых городах литовские люди…». Одним словом, если Сигизмунд «похочет за Ливонскую землю стояти», тогда и Иван, в свою очередь, «за нее стоить, как хочет…»[351].