Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг.

Между прочим, Иван Грозный обвинял польского короля и великого князя Литовского в том, что тот не любит воевать в открытую, а берет города «искрадом», тайком, изменой. И метод Сигизмунда, основанный на интригах, в ливонском случае проявился как никогда ярко. Напрашивается мысль, что Ягеллон, прекрасно зная о том, что Москве сейчас не до Ливонии, решил форсировать развитие событий[362] и, пользуясь благоприятным моментом, первым застолбить свои права на лучшую часть ливонского наследства. В самом деле, после того как в Казани к власти пришла «крымская» «партия», а Крым вышел из затянувшейся смуты, отношения между этими «юртами» и Москвой резко ухудшились и с конца 1530-х гг. они дефакто находились в состоянии необъявленной войны. Поход Сахиб-Гирея I на Москву в 1541 г. показал, что крымский «царь» настроен весьма агрессивно и серьезно, и в самой Москве в следующем году, судя по всему, одержала верх «партия» «войны» с басурманами, духовным вдохновителем которой был митрополит Макарий (который, кстати, как уже было отмечено выше, имел свои интересы в Ливонии). Литовский, а ливонский и подавно, вопросы были отложены в очень дальний ящик, чего не скажешь о «татарщине». Прежняя «толерантность» в отношениях между Москвой и татарами (в особенности с казанцами) была отложена в сторону, и война стала набирать обороты. При этом в русской столице ее позиционировали как «крестовый поход» в защиту «хрестьянства» против «бусурманства». И еще раз подчеркнем, что в результате всех этих событий восточное и южное направления в политике Москвы приняли в 40–50-х гг. первостепенное значение, тогда как западное и северо-западное — второстепенное. И вряд ли случайным было появление Ганса Шлитте в Москве в 1546 г. и попытки московской дипломатии заручиться поддержкой Римской империи в противостоянии с татарами, за спиной которых стояла могущественная Османская империя[363]. Кстати, Стамбулу на руку был долгоиграющий конфликт России с тем же Крымом, поскольку в таком случае перспективы русско-имперского союза, острием своим нацеленного на Турцию, становились более чем туманными.

Но вернемся к ливонской политике Сигизмунда Августа. Вынудив под угрозой применения силы принять Ливонскую конфедерации его условия мира, он тем самым только подал пример соседям, которым вовсе не хотелось отставать в столь увлекательном деле. Но при этом ловкий интриган Сигизмунд сумел, используя печатный станок, обыграть в свою пользу ситуацию, сложившуюся после вторжения русских войск в Ливонию. Проиграв на полях сражений, он выиграл другую войну — войну идеологическую. Москва предстала перед Европой агрессором, тогда как Сигизмунд — защитником христианских ценностей, при этом в качестве платы за свои услуги он прихватил едва ли не самый жирный кусок Ливонии с Ригой — крупным портом и важным торговым центром. Выходит, что под шумок Сигизмунд все же реализовал свой план — пусть и не весь целиком, и при этом остался еще и в существенном моральном выигрыше.

Между тем действия великого князя Литовского и короля Польши, похоже, застали Москву врасплох. Она не была готова к такому повороту событий. Действия русской дипломатии на северо-западном направлении после стремительного обострения конфликта вокруг ливонского наследства носят явно импровизационный характер, а уж в чем, в чем, а в импровизации Москва никогда не была сильна. И, успешно воюя мечом на поле битвы, она раз за разом уступала за столом переговоров. Ливонская война оказалась совершенно неподготовлена в дипломатическом плане (не были просчитаны шаги других заинтересованных сторон, не были найдены надежные союзники и пр.), и это косвенно подтверждает выдвинутый нами тезис, что Москве раздел Ливонии, во всяком случае здесь и сейчас, был не нужен. Слабая и бессильная Ливония была для Русского государства выгоднее, нежели расширение сферы влияния Великого княжества Литовского (вместе с Польшей) и Швеции. Напрашивается аналогия с началом Крымской войны 1853–1856 гг. — Николай I, введенный в заблуждение своими дипломатами, не сумел верно оценить ситуацию. Поторопившись же ввести свои войска в дунайские княжества, он запустил механизм большой войны, к которой оказался не готов ни технически, ни в каком-либо ином другом плане. И вот здесь встает вопрос о том, кто подсказал Ивану Грозному идею вмешаться в ливонские дела? Какую роль в этом сыграла «новгородская партия» при московском дворе (политический кругозор которой, если это ее рук дело, оказался недостаточно широким для того, чтобы предугадать дальнейший ход событий).