Олег Рязанский против Мамая. Дорога на Куликово поле

«Никчемно жил Даниил Ярославич, никчемно он и умер, — промелькнуло в голове у Олега. — Не от вражеского меча, но от слабых женских рук принял смерть Данила-пакостник, свершив насилие над моей дочерью. И поделом мерзавцу! Фима поступила со свекром-негодяем в духе библейской Саломеи, умертвившей царя Олоферна. Тем самым Фима оказала мне неоценимую услугу. Теперь я должен спешно ехать в Пронск, дабы извлечь наибольшую выгоду из сложившихся обстоятельств!»

Подгоняемый этой мыслью, Олег наскоро позавтракал и велел своим гридням седлать коней.

Прончане проводили Даниила Ярославича в последний путь без слез и без скорби на лицах, памятуя все его неприглядные дела. Олег, объявивший прончанам, что отныне их князем станет Владимир Данилович, не мог не заметить, что далеко не все жители города обрадовались этому. Местные бояре и посадские люди хотели видеть на пронском столе ижеславского князя Василия Александровича, доводившегося дядей покойному Даниилу Ярославичу. Олег и сам понимал, что Василий Александрович более достоин пронского стола, нежели Владимир Данилович. Однако ради своей дочери и внука Олег своею властью постановил, чтобы его зять принял Пронск под свою руку.

В беседе с глазу на глаз Олег пригрозил Владимиру, что если тот не прекратит пьянствовать, распутствовать и унижать свою жену, то может вовсе остаться без княжеского стола. Чувствуя на себе холодное отчуждение прончан, Владимир был смирен, как овечка. Он клялся Олегу ни в чем не обижать Евфимию и ходить в его воле.

Как Олег и предполагал, смерть Даниила Ярославича вызвала в Москве самые разные толки и пересуды. Бояре московские распространяли слух о том, что это Олеговы злые козни свели в могилу Даниила Ярославича, который не желал ему подчиняться. Ведь по этой же причине Олег сгноил в темнице и Владимира Ярославича несколько лет тому назад.

В эту же пору скончался митрополит Алексей, который был уже глубоким старцем. Олег не поехал в Москву, чтобы присутствовать при погребении главного иерарха Русской Православной Церкви. Олег не доверял Дмитрию, помня, как некогда тверской князь Михаил Александрович оказался в заточении, приехав в Москву для разрешения какой-то тяжбы. К тому же Олег не мог простить митрополиту Алексею, что при его содействии близ Коломны на бывших рязанских землях были построены монастыри — Голутвин и Бобренев.

Вместо себя Олег отправил в Москву боярина Клыча Савельича, который умел вести льстивые речи и сглаживать острые углы в переговорах с московлянами. Клыч Савельич сумел убедить Дмитрия и его приближенных в том, что Даниил Ярославич умер от безмерного пьянства, но никак не от яду. Сказанное Клычом Савельичем подтвердили двое пронских бояр, приехавшие в Москву вместе с ним.

Оставшийся в Рязани Олег злорадствовал в душе, понимая, что со смертью митрополита Алексея московский князь лишился своего лучшего советника, подкреплявшего все его начинания своим благословением. Там, где оказывались бессильны меч и подкуп, зачастую вступало в дело пастырское слово митрополита, неизменно склонявшее к покорности Москве удельных князей, враждебных Дмитрию.

«Неизвестно, как поведет себя новый митрополит, — размышлял Олег. — Ежели им окажется грек из Царьграда, то вряд ли он будет блюсти интересы Дмитрия. Вряд ли митрополит-грек станет нарушать церковный устав в угоду Дмитрию, как это делал покойный преподобный Алексей!»

Глава двенадцатая

«От чужой славы на спине соль…»

Лежа на душистой мягкой траве, пестреющей голубыми колокольчиками и красными цветочками дикой гвоздики-травянки, Олег с полузакрытыми глазами лениво прислушивался к разговору между боярином Брусило и дружинником Тихомилом. Гридень рассказывал боярину о своей недавней безуспешной охоте на кабанов.

— Пять дней я шнырял по лесам, а выйти на кабанье стадо никак не мог, — сокрушался Тихомил. — Ну до чего же осторожны эти лесные свиньи! За полверсты зачуивают и уходят! Всяческие охотничьи уловки я применял, а все пустые хлопоты… Так ни с чем домой и воротился.

— Не печалься, друже, — сказал на это Брусило, с тонким хрустом ломая в руках тонкую сухую веточку. — Бывало и у меня такое невезенье. У кабана чутье, как у волка. Скрасть одиночного секача или пару дело вельми непростое. Вот когда кабаны в стаде, с маленькими поросятами, да еще на обильных кормах — тогда их выследить гораздо легче. Ну и верх удачи — это ненароком оказаться на пути у кабаньего выводка да с подветренной стороны…

Неподалеку в кустах орешника заливалась малиновка, ничуть не опасаясь людей, расположившихся на лесной поляне. Малиновке вторил черный дрозд, прыгая с ветки на ветку в пышной кроне высокого клена. Порой налетал порыв теплого ветра, рождая в листве деревьев тягучий мягкий шум, заглушавший щебет лесных пичуг.