Она друг Пушкина была. Часть 2

Сегодня в твоих руках удивительная книга об удивительном человеке, посвятившем свою жизнь освоению и обновлению таврийских степей, нынешнего юга Украины. Безводные в те времена, изнывающие от беспощадного южного солнца и потому почти безлюдные, эти степи ждали мужественного и незаурядного человека. И он пришёл. Это был Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн…

Это не просто обращение к читателю, это завёт умудрённого жизнью человека к тем, кому предстоит созидать новую жизнь на обломках самовластья:

Однажды я себе сказал: ещё до ухода из этой жизни ты должен познакомить украинского читателя с документально подтверждённой историей старой, до 1920 года, Асканья-Нова. <…>

Я рад, что принял участие в издании этой уникальной, по отзыву читателей многих стран, книги. Счастлив, что могу сегодня поведать украинцам правдивую биографию старой Асканья-Нова. Зная неискажённое историческое прошлое, мы можем надеяться на будущее и строить его таким, какое возвысит наше человеческое достоинство, приумножит наши возможности положительно влиять на собственную судьбу.

Эдуард Александрович всё такой же — мужественный и незаурядный, как дядя. Энергичный, неунывающий, безустально отдающий все силы служению Родине. Он сумел завоевать её любовь и признание.

И жизнь в Пушкине

Статью о Лифаре писала ночью, сразу же по возвращении в Вену. На другое утро диктовала по телефону в Москву. Спешила рассказать обо всём, что увидела и услышала. Надеялась, что Сергей Михайлович успеет прочитать эту первую за все годы советской власти корреспонденцию о себе — балетном кумире всего мира и совершенно неизвестном у себя на родине. Не просто забытом, а сознательно стёртом из памяти россиян. О нём знала лишь горстка специалистов, но они не решались вслух произносить его имя. Кому надо не забывали включать его имя в список персон нон грата и периодически отказывали ему во въездной визе. Даже когда в мае 1958 г. Гранд-Опера приехала на гастроли в Москву, её ведущий солист балета с разбитным сердцем^{3} остался в Париже. А он уже приготовил в подарок Родине пачку пушкинских оригиналов, и прежде всего заветных 13 писем.

Жизнь Лифаря была озарена и другим вдохновением — Пушкиным. И это закономерно. У каждого русского творца был свой Пушкин. Жил с ним, рос в нём и помогал ему созревать. Лифарь высказался за всех — нашёл очень верное определение великой миссии Поэта в жизни россиянина: Пушкин всегда был и будет моей путеводной звездой. Звезда вела, осенила его организовать в Париже замечательную и самую большую за рубежом выставку к столетию со дня смерти Поэта. Написать книгу «Моя зарубежная пушкиниана». Заставляла продолжать начатое Дягилевым дело — собирательство пушкинских реликвий.

Часть из них он и собирался поднести России. Готовясь к поездке в Москву, кроме писем Пушкина решил подарить и оригинал двух строф из 6-й главы «Евгения Онегина». «Подорожную» Поэта, выданную ему властями при высылке в Кишинёв. Документ о допуске к архивам Министерства иностранных дел. Пушкинскую печать — вероятно, ту самую, которую Лифарь приобрёл у внучки Поэта Елены Розенмайер. И наконец, портрет Пушкина (миниатюра) работы Тропинина. Приложил также автографы двух романсов — Глинки и Чайковского — на пушкинские стихи.

Ещё раньше, в 1956 г., во время декады советской книги в Париже Лифарь передал для Пушкинского дома рукопись предисловия к «Путешествию в Арзрум». Туда же от него поступила в 1961 г. «Подорожная» и упомянутый отрывок из «Онегина». Тогда Лифарь впервые, после почти сорокалетнего отсутствия, приехал туристом в Советский Союз. Получил наконец визу — результат хрущёвской оттепели. Позже через И. С. Зильберштейна преподнёс в дар Государственному музею Пушкина альбом Марии Тальони с видами Петербурга. Он был подарен балерине во время её гастролей в российской столице в 1837 году.