Она друг Пушкина была. Часть 2

Война с Польшей затихала. Как после сокрушительного урагана, повсюду ощущался нанесённый ею ущерб. И прежде всего в состоянии общества — оно приходило в себя, словно после тяжёлой болезни. В душах людей, в настроениях царило смятение. В конце сентября императрица принимала Долли в своём кабинете в Царском Селе. Она немного располнела после родов, и Долли находила, что это ей к лицу. Императрица с мукой говорила о минувших событиях. В тот же день графиня Фикельмон была приглашена на обед в интимном кругу императорской фамилии. Она сидела рядом с императором, и они долго беседовали.

Несколько раз я подметила глубокую меланхолию в его улыбке, он произнёс, возможно сам того не сознавая, несколько горьких, наверное, невольно вырвавшихся фраз; чувствуется, что история с Польшей оставила у него в душе глубокую кровавую рану! Дай Бог ему мудрости и да предостережёт Он его от дурных советов! И дальше Долли даёт оценку его политики в Польше: Я отнюдь не приверженница мер, предпринятых императором. Должна даже заметить: мой независимый дух видит в нём деспота, и как такового я осуждаю его строго, без какого-либо ослепления. Но это не мешает мне видеть в нём нечто возвышенное, благородное, исключительно благородное. Уверена, что, если бы этот человек больше доверял своему инстинкту и вслушивался в добрые, мудрые советы, он всегда бы действовал во имя блага, справедливости и мудрости! Но он молод, окружён неподходящими людьми, наделён на троне абсолютной, деспотичной властью, оказывающей развращающее влияние на характер любого властелина.[62]

Графиня осуждала и одновременно жалела царя — как всякий монарх, он был обречён на вечное одиночество. Она вспомнила, каким одиноким, недоверчивым, меланхоличным был в последние годы обожаемый ею Александр I. Однажды в Петербурге покойный царь сказал Долли, что он такой же отшельник, как и герой того романа, который она дала ему почитать. Одиночество же Николая усугублялось его подозрительностью ко всем — она родилась в первый день восшествия его на престол, который чуть было не стал и днём его свержения. Нелёгок жребий самодержца — самому решать судьбы могучей страны в силу отпущенных ему Провидением воли и разума. Вокруг пустота — ни верных людей, ни мудрых советников, ни даже супруги-помощницы. При всём восхищении императрицей Долли осуждает её за легкомыслие и чрезмерно эфемерную женскую сущность. Всё серьёзное и мучительное в жизни императора как суверена доходит до неё как бы издалека, словно сквозь какую-то вуаль… Кроме нежности, она не способна ни к каким иным порывам по отношению к императору. Энергичная женщина, которая умела бы воспринимать жизнь во всей её серьёзности, рядом с императором могла стать ангелом-хранителем для России! Таковой, по мнению Фикельмон, была жена Павла I Мария Фёдоровна: …истинная мать своего народа, она стремилась к благу с усердием, мудростью и постоянством. Интересовалась и самыми незначительными вещами и одинаково пеклась о теле и духе своих подопечных[63].

Долли, подобно Пушкину, часто задумывалась об этом вечном противоборстве в душе монарха — личного, нравственного начала с государственной необходимостью проводить твёрдую, иногда жестокую политику во имя интересов страны, самодержавия и, как ни парадоксально, даже самого народа.