Она друг Пушкина была. Часть 2

Через две недели в Витебске ещё одна смерть от холеры — великого князя Константина. Болезнь сразила его за несколько часов. Ещё одна судьба, прерванная поразительным способом. Казалось, сам Бог занялся расчисткой авгиевых конюшен Российской империи. Последним добрым делом ангела-хранителя Константина назвала Долли Фикельмон эту неожиданную смерть. Его жизнь, ставшая фатальным инструментом для стольких людей, для всей империи и обременённая такой неприязнью к нему и вместе с тем столькими бедами, угасла в тот момент, когда император желал и вместе с тем боялся встречи с этим братом, которому был обязан троном и всеми большими несчастьями этой войны с Польшей.[60]

На следующий день на обеде у графа Нессельроде разговор только и вертелся вокруг этой смерти да ещё о подобравшейся наконец и к Петербургу холеры. Из страха перед эпидемией и из-за траура по великому князю прекратились встречи в светских салонах. В Петербурге вспыхнули холерные бунты. Невежественный народ возмутили строгие меры, предпринятые администрацией для пресечения заразы. Разъярённая толпа нападала на больницы, разбивала двери, врывалась в палаты, вытаскивала оттуда заражённых. Обвиняли врачей, что они нарочно упрятали людей под замки, чтобы запугать народ. Подстрекатели распространяли по городу слухи, что никакой эпидемии нет и причиной смерти множества людей была не холера, а отравленная польскими агентами вода и напитки. В уличных давках погибло немало народу, повсюду спонтанно возникали драки. Положение усугублялось отсутствием в столице императора — двор на лето перебрался в Петергоф. Волнения в Петербурге продолжались несколько дней, полиция не сразу справилась с разбушевавшейся толпой. Потом бунты перекинулись в провинцию. Отзвук на один из них находим в дневнике Пушкина (запись 26 июля 1831 г.):

Вчера государь император отправился в военные поселения (в Новгородской губернии) для усмирения возникших там беспокойств. Несколько офицеров и лекарей убито бунтовщиками. Их депутаты пришли в Ижору с повинной головой и с распиской одного из офицеров, которого перед смертию принудили бунтовщики письменно показать, будто он и лекаря отравляли людей… Кажется, всё усмирено, а если нет ещё, то всё усмирится присутствием государя.

Эта информация сопровождается далее отнюдь не либеральным комментарием. Он развенчивает миф и о демократизме Поэта, и о его ненависти к самодержавию. И вместе с тем показывает, сколь мудр и сколь прозорлив был Пушкин, почти за сто лет вперёд увидевший гибельность ослабления царской власти без необходимых для этого условий — демократической зрелости и просвещённости народа. И сколь необъятна его личность, не вмещающаяся ни в какие заранее заготовленные для него шаблоны:

Однако же сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, — и царский голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестаёт скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его, как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рёв и вой голодного зверя[61].