Оппенгеймер. История создателя ядерной бомбы

У «нового гения, пришедшего на замену Эйнштейну», был антагонист Льюис Штраус – бизнесмен, политик, контр-адмирал (это звание он получил во время Второй мировой войны). Как и Оппенгеймер, Штраус был сыном немецких евреев, и на этом сходство между ними заканчивалось. Штраус не относился к сионистам и выступал против создания еврейского государства в Палестине, но при этом соблюдал все заповеди иудаизма. Своей единственной родиной он считал Соединенные Штаты и был рьяным американским патриотом. К ядерной физике Штраус пришел окольным путем. Его родители умерли от рака, и в память о них он создал Мемориальный фонд Льюиса и Розы Штраус для исследований в области лучевой терапии онкологических больных. После войны Штраус стал представителем Военно-морского флота в Межведомственном комитете по атомной энергии, а осенью 1946 года – членом государственной Комиссии по атомной энергии, в которую вошел и Оппенгеймер. Штраус не был «ястребом» (например, он выступал за то, чтобы сбросить первую атомную бомбу не на Хиросиму, а на какую-то безлюдную символическую цель на территории Японии), но он был патриотом, и позиция Оппенгеймера сильно его раздражала. Считается, что Штраус приложил руку к злополучной статье в Fortune, ставшей первым публичным – и очень громким! – выпадом против «отца атомной бомбы». Также Штраус был солидарен с Гувером в том, что обвинение Оппенгеймера требовало обстоятельной подготовки. Гувер долго тянул с этим, потому что ждал какого-то «козыря», который мог сокрушить нашего героя одним махом. Давайте не будем забывать, что речь шла о самом известном американском ученом, находившемся в центре внимания нации, по отношению к нему нельзя было допустить ни малейшей оплошности.

«Козырь» в руки Гуверу дало советское правительство, произведя в августе 1953 года уже упоминавшееся выше испытание первой водородной бомбы, которая оказалась технически совершеннее того заряда, который взорвали американцы на атолле Эниветок. Отсутствие стремления к переговорам у советской стороны и ее техническое превосходство убедило даже самых миролюбивых «голубей» в том, что у Соединенных Штатов нет другого выхода, кроме совершенствования ядерного вооружения. Призывы Оппенгеймера теперь звучали как откровенно предательские.

7 ноября 1953 года Уильям Лискам Борден, недавно покинувший пост исполнительного директора Объединенного комитета Конгресса Соединенных Штатов по атомной энергии, направил Гуверу письмо, в котором говорилось о том, что «скорее всего Дж. Роберт Оппенгеймер является советским агентом». Добавив это «авторитетное мнение» к тому, что у него уже имелось, Гувер получил согласие президента Эйзенхауэра на дальнейшее расследование. В декабре 1953 года допуск Роберта Оппенгеймера к секретным сведениям был приостановлен. Отсутствие допуска лишало его возможности заниматься научной работой, касающейся атомной энергии, и участвовать в работе профильных комиссий.

Штраус, ставший к тому времени председателем Комиссии по атомной энергии, предложил Оппенгеймеру добровольно уйти в отставку с должности консультанта Комиссии, но Оппенгеймер отказался и потребовал разбирательства, то есть слушаний. Он явно переоценивал свои силы и недооценивал своих противников, иначе предпочел бы по-тихому покинуть Комиссию, сославшись, к примеру, на нездоровье – как заядлый курильщик, он всегда отличался чрезмерной худобой и беспрерывно кашлял. Отказ был воспринят Штраусом и Гувером как вызов. Впрочем, исходя из характера Гувера, не любившего выпускать добычу из рук, можно предположить, что он подвел бы нашего героя под слушания даже в случае его добровольного ухода из Комиссии. Так что, возможно, Оппенгеймер поступил правильно. С неизбежным лучше покончить раньше.

1 января 1954 года на прослушивание снова были поставлены его домашний и рабочий телефоны, кроме того, за ним было установлено наружное наблюдение. 12 апреля 1954 года Оппенгеймер снова предстал перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. На сей раз «игра в вопросы и ответы» растянулась на три с половиной недели, ставшие наихудшим периодом в его жизни. «Опубликованные в 1954 году протоколы включают сотни страниц, написанных мелким шрифтом, – скажет впоследствии Оппенгеймер. – Мне приходилось слышать, что в этих записях подробно описаны мои лучшие годы и вообще вся история моей жизни. Это не так. Там нет почти ничего из того, что для меня важно или вообще имеет какое-то значение».