Орден СС. Иезуиты империи. О чем не принято говорить

Но какое отношение все это имеет к антисемитизму? Самое непосредственное: в таких условиях не могла не расцвести пышным цветом ксенофобия всех сортов и мастей, в том числе антисемитизм. У австрийских немцев вызывала раздражение и неприязнь любая форма самостоятельности любого негерманского народа в пределах империи. Любая попытка представителя иной национальности приложить руку к управлению государством, которое по сути своей изначально было германским, воспринималась как покушение на права немцев. А надо знать, что как раз к последней трети XIX века смягчение обычаев и правил (это бесспорное завоевание революций последних двух веков) привело к тому, что формально любой гражданин империи мог стать сенатором, министром, чиновником.

А евреи между тем, если пользоваться терминологией Льва Гумилева, обладают достаточным зарядом пассионарности для того, чтобы в любых условиях, при любом режиме стремиться занять как можно больше ключевых позиций как во власти, так и в экономике. Такая модель поведения – столь же естественный элемент религиозной культуры, спроецированный на реальную жизнь, как, например, стремление представителей протестантской церкви к выгоде в бизнесе. Протестантская этика, подарившая миру столько успешных бизнесменов, банкиров, дельцов самого разного рода, говорит, что успех в бизнесе – есть отражение Божьего благословения.[82] Этика иудейская говорит практически о том же. В Ветхом Завете Яхве, предсказывая судьбу еврейского народа, говорит, что если почитающие его не будут исполнять Божиих законов, то он предаст их проклятию и низведет до глубочайшего падения и рабства. Но, если законы соблюдаться будут, Яхве обещает: «Ты будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы;и господствовать над многими народами, а они над тобою не будут господствовать».[83] Вполне естественно, что представители этого народа, живущие без собственного государства, рассеянные по всему миру, действуют в соответствии с указаниями Господа и стремятся достичь успеха в бизнесе и политике: это стремление тысячелетиями внушает им их вера. Тут нет и следов пресловутого «еврейского заговора», о котором так любят толковать квасные патриоты: это нормальная модель поведения, сформированная религиозными представлениями. Столь же нормальная, как, скажем, приверженность русских к «авральной» системе работы, сформированная климатическими особенностями и аграрным характером нашей страны. Соответственно, в государственном аппарате Австро-Венгрии было довольно большое число евреев, что не могло вызывать горячей любви к ним у представителей народа, считающего себя единственным обладателем права на власть. Немало было и славян, но они стремились занять ключевые позиции в своих регионах, так что отрицательное к ним отношение не охватывало всю страну. Отчаянные националисты-«чехоеды» были в чешской части империи, ненавистники мадьяр – в венгерской и т. д. Но евреи стремились в те сферы, которые охватывали всю страну.

Из этих корней и вырастал бытовой антисемитизм, так ярко выражавшийся в городских условиях и несколько менее выраженный на селе. Собственно, примерно об этом писал Адольф Гитлер в «Моей борьбе»: «Теперь мне трудно, если не невозможно, сказать точно, когда же именно я в первый раз в своей жизни услышал слово „еврей“. Я совершенно не припомню, чтобы в доме моих родителей, по крайней мере при жизни отца, я хоть раз слышал это слово. Мой старик, я думаю, в самом подчеркивании слова „еврей“ увидел бы признак культурной отсталости. В течение всей своей сознательной жизни отец в общем усвоил себе взгляды так называемой передовой буржуазии. И хотя он был тверд и непреклонен в своих национальных чувствах, он все же оставался верен своим „передовым“ взглядам и даже вначале передал их отчасти и мне. /…/ Единственным признаком я считал разницу в религии. Я думал тогда, что евреи подвергаются гонениям именно из-за религии, это не только отталкивало меня от тех, кто плохо относился к евреям, но даже внушало мне иногда почти отвращение к таким отзывам. Тон, в котором венская антисемитская пресса обличала евреев, казался мне недостойным культурных традиций великого народа. Надо мною тяготели воспоминания об известных событиях средневековой истории, и я вовсе не хотел быть свидетелем повторения таких эпизодов. Антисемитские газеты тогда отнюдь не причислялись к лучшей части прессы, и поэтому в борьбе этой прессы против евреев я склонен был тогда усматривать продукт озлобленной ненависти».[84]