Оргвопрос. Об успешных формах революционной организации

Такие организации известны, видимо, с древности — и на Западе, и на Востоке. Обычно они носили характер религиозный (или псевдорелигиозный) — подобно «народным ересям» (катарским, альбигойским, богомильским, вальденским и т.п.) в Европе, тайным союзам и одновременно мистическим сектам на Востоке[2]. В организационном плане это были тайные общества, что было вполне естественно: все классовые общественно-экономические системы, основанные на внеэкономическом принуждении (то есть все докапиталистические), отличались таким высоким уровнем узаконенного социального насилия и такой детализированной (буквально тоталитарной) регламентацией социального поведения, что легальное существование классовых организаций угнетенных, выражавших их политические интересы и социальные идеалы, было невозможно. Общая практика таких организаций была вынужденно однотипной: создание тайных ячеек, подпольная пропаганда, подготовка восстания, восстание. При этом в отдельных случаях такие восстания могли увенчиваться успехом — и восставшие могли даже создавать собственные государства, автономные островки относительной социальной справедливости во враждебном окружении, с которым приходилось постоянно воевать и которое в конце концов, движимое страхом распространения «идеологической заразы» на свои территории, эти островки справедливости уничтожало[3].

Исторические же революционные организации начинаются с Великой французской буржуазной революции — как революции, уже вполне осознававшей себя в качестве революции (вероятно, потому, что она имела возможность осмыслить опыт Английской и Голландской, а отчасти и Американской буржуазных революций). И первой исторической, а не предысторической формой революционной организации, формой, которую дала Великая французская революция, были революционные клубы. Это были легальные и публичные клубы, где обсуждались важнейшие вопросы и по результатам этих обсуждений принимались решения, которые носили публичный и императивный характер — в том числе и для революционной власти (когда представители этих клубов занимали важные государственные посты в революционной Франции). Так, решения Якобинского клуба затем воплощались в жизнь во время якобинской диктатуры.

В чем была сила революционных клубов? Именно в их легальности, публичности, массовости и демократичности. В том, что они навязали классовому врагу именно такую форму политического действия, к какой тот не был готов. Весь предыдущий — феодальный — период политика делалась кулуарно, за закрытыми дверями, в самом узком кругу. Основными ее методами были: сговор, заговор, интрига, подкуп, политический терроризм — и внешний наблюдатель мог догадываться о закулисных решениях, лишь узнавая о войнах или дипломатических союзах. То есть классовый враг революционеров Великой французской революции был просто-напросто не подготовлен к публичному легальному противостоянию в клубах (или одних клубов с другими): обученный закулисным переговорам, сговору и интригам, он не обладал необходимым опытом, не умел вести публичные дискуссии, отстаивать и аргументировать свою точку зрения в открытой полемике, рассчитанной на убеждение массового слушателя.

Поэтому Великая французская революция не была в прямом смысле слова побеждена классовым врагом: ее высшая точка развития (якобинская диктатура) пала жертвой заговора более умеренных сил той же буржуазной революции, сил в истинном смысле слова уже контрреволюционных, но не ставших от этого силами феодальной реакции.

Однако раз нисходящая линия Великой французской буржуазной революции — начиная с Термидора — была уже, собственно, контрреволюционной, этой контрреволюции пришлось искать способы борьбы с революционными клубами. Способ нашелся очень простой: закрытие клубов. Раз революционные клубы были легальной и публичной формой революционной организации, лишение их легальности и публичности оказалось их смертью. Параллельно контрреволюция начала активно обучаться методам, опробованным революционными силами в революционной практике: публичной и открытой полемике, призванной обосновывать классово обусловленную точку зрения и убеждать в правильности этой точки зрения более или менее широкую аудиторию. То есть контрреволюция начала оттачивать ораторское мастерство своих представителей, искать и отбирать для реализации своих интересов талантливых ораторов. Сначала это был только Конвент, затем эта практика была распространена на все парламенты вообще.