Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

В этой войне знаков мужчины, зачастую очень молодые, проявляют себя в ролях, призванных позволить им сохранить лицо, защитить свой «личный фасад»[913]. В каждом из этих эпизодов все участники стремятся отстоять свои социальные образы, от которых зависит уважение к ним. Ради этого люди вступают в конфликты, могущие доходить даже до дуэлей, порой смертельных, особенно если участники — военные[914]. Если сталкиваются группы людей с различным социальным статусом, защита чести и самолюбия приобретает еще большее значение. Так, в Бурже в 1816 году национальных гвардейцев, собравшихся на банкет в честь тезоименитства короля, начинает задирать целая стайка портных, «чье беспутное поведение было столь же очевидно, сколь и их ненависть к королевскому правительству»[915]. Портные выставляют напоказ красные гвоздики — «предосудительный знак», вид которого «утомляет, стесняет, тревожит»[916] роялистов. Портные «бросают на гвардейцев дерзкие взгляды», «толкают их локтями», затем отвечают «презрительным молчанием» на крики «Да здравствует король!», которые раздаются из рядов национальных гвардейцев. Бесцеремонные взгляды, телесный контакт, наглое молчание — вызов брошен в согласии с кодами мужского поведения[917]. Чтобы защитить «личный фасад», национальные гвардейцы обязаны дать ответ. Один из них, Жиль, книгопродавец, «уже давно и очень глубоко преданный Бурбонам», в ответ на «браваду» стремится «убрать с глаз долой» возмутительную гвоздику. Иконоборческий жест, в свою очередь, тоже не может остаться безнаказанным. Один из портных наносит ошеломленному Жилю несколько ударов тростью — «обращение вдвойне оскорбительное, поскольку наглец имел дело не только с гренадером национальной гвардии, облаченным в мундир, но еще и с военным в отставке». Поэтому Жиль обнажает саблю и ранит своего противника в ладонь и в руку выше локтя. Таким образом он защищает свою военную и мужскую честь от оскорбления, нанесенного простым «штафиркой» и вдобавок пролетарием[918]. Впрочем, королевское правосудие не только не одобряет поведения гренадера-роялиста, но, напротив, карает его, поскольку он «не знал меры» и «любовь его к королю преступила дозволенные границы»[919].

Осмеяние, мир наизнанку, выпускание пара: к вопросу о «карнавальности»

Исследователи отмечают, что для протестантского иконоборчества характерны повторяющиеся жесты осмеяния и элементы карнавального «мира наизнанку»[920]. Иконоборческое осквернение святынь зачастую сопровождалось скоромным смехом. «Почти неизбежно, — пишет Оливье Кристен, — разрушение или порча изображений совершались параллельно с шумными и резкими, преувеличенными и жестокими представлениями»[921]. Иконоборцы «бросают гостии собакам, поджаривают распятие на вертеле, чистят сапоги освященным маслом, замарывают кропильницы собственными испражнениями, запускают в церкви свиней»[922]. Гугеноты насаживают гостии на острие своих пик, изображая «смерть мессы»[923]. «Осмеяние» святынь превращается в ритуал очищения и обнажает бессилие отрицаемых верований. Таким образом оно вписывается в карнавальную культуру «гротескного реализма», который на время отменяет или выворачивает наизнанку иерархию власти[924]. В этом смысле иконоборчество, как и карнавал, может принимать облик «неформального народного суда» над сильными мира сего и всевозможными «мучителями»[925].

Иконоборцы начала XIX века продолжают частично следовать этой двойной грамматике жестов, основанной на очищении знаков и инверсии ролей. Бюсты короля и членов королевской фамилии подвергаются осмеянию и осквернению; та же судьба постигает белые кокарды и знамена, равно как и гравированные изображения государя. Изображение короля забрызгивают вином[926] и красной краской[927], экскрементами или уличной грязью, их бросают в выгребную яму[928] — одним словом, они становятся жертвами «нечистотного вандализма»[929], и эти эпизоды органично вписываются в длительную традицию «карнавального смеха», который принижает власть имущих и превозносит «материально-телесный низ», того смеха, о котором писал Бахтин. Во время праздника в честь тезоименитства короля в Бордо в 1822 году два сапожника вывешивают в окне «отвратительно замаранное белое белье» вместе с «листом бумаги, покрытым человеческими испражнениями» и «катышками хлеба в форме картофеля», и все это вместе сопровождается надписью «Да здравствует король Бурбон»[930]. К оскорбительной скатологии прибавляются намек на короля-свинью, пожирателя картошки, и карнавальная «хвала-брань»[931]. В Эгюзоне (департамент Эндр) в июле 1815 года в самой середине воскресной мессы некий «бунтовщик» сорвал белую кокарду с ризничего-роялиста и «при всех подтер ею зад, осыпая грязными ругательствами королевскую фамилию и в особенности Его Величество короля, которого обзывал толстой свиньей»[932].