Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Порой иконоборчество бывает даже выдуманным, изобретенным в целях личной мести: оно просачивается в самые обычные социальные отношения и в самые ничтожные конфликты. Так, некий ученик, за строптивость выгнанный из школы в Рюффеке, обвинил своих товарищей в том, что они делали угрожающие жесты перед бюстом графа д’Артуа[946]. Сходным образом во время банкета тулузских адвокатов в сентябре 1822 года неловкий жест, допущенный сыном члена Конвента, голосовавшего за казнь короля, Мартен-Берньяком, истолковывается как покушение на изображение короля. Мартен-Берньяк имел неосторожность положить рядом с бюстом Людовика XVIII афишку со словами «Подлежит принудительной продаже», и это недоразумение немедленно дает повод для скандала[947]. Прóклятое происхождение Мартен-Берньяка, сына «цареубийцы», наполняет его жест «социальным смыслом», строит сюжет эпизода. Святотатственное прочтение возникает благодаря связи между объектом (бюст короля), текстом (провокационное начало афишки) и иконоборцем помимо воли (сын члена Конвента). Большинство свидетелей в принципе относятся с подозрением к детям «цареубийц»[948], и потому некоторые из них обвиняют Мартен-Берньяка в святотатстве и публичном оскорблении королевской особы, однако, поскольку он не знал содержания афишки, его в конце концов оправдывают. Эти разнообразные жесты, колеблющиеся между сатирой и иконоборчеством, недоразумением и провокацией, могут взволновать публику, но не угрожают всерьез ни общественному порядку, ни верховной власти.

Другие проявления карнавального иконоборчества, напротив, воспринимаются как серьезная угроза власти короля и потому способны произвести настоящий публичный скандал и даже пошатнуть позиции местных властей. Такие жесты подтачивают изнутри время и пространство официальной власти. Об этом свидетельствует, например, иконоборческое выворачивание наизнанку празднества в честь короля в деревне Антрег (департамент Аверон) в июле 1815 года. 15 июля здесь решают в честь возвращения Бурбонов устроить праздник с мессой, молитвой Te Deum, банкетом и танцами. Местная знать охотно соглашается принять участие в церемонии и придать ей блеск. Однако «некоторые бунтовщики» желают извратить праздник своими иконоборческими выходками: они тщательнейшим образом поднимают на смех, оскверняют и уничтожают визуальные знаки суверенной власти во время праздника и в его пространстве. Иконоборцы грубо срывают белые кокарды с одежды «роялистов» и привязывают их к хвостам лошадей и собак. В результате устраивается издевательская процессия животных. Белые флаги над окнами домов иконоборцы пачкают грязью, а их владельцев осыпают угрозами и бранью. Один из «бунтовщиков» вывешивает над окном «старую грязную трехцветную занавеску, на которой красуются три лилии чашечками вниз», он же выставляет на всеобщее обозрение иконоборческую гравюру, на которой «все видят орла, держащего в клюве лилии». Под звуки официальной фарандолы раздается оскорбительная брань, в частности, о герцогине Ангулемской ведутся такие речи, «на которые обиделась бы даже падшая женщина». Наконец, самое главное и самое ужасное: бунтовщики изготовляют святотатственный артефакт, соломенное чучело с чертами короля, «напяливают на него юбку» и торжественно провозят в телеге по всей деревне с криками «Да здравствует король котильонов!» Травестированный и осмеянный «король» кончает свое незавидное существование в реке: его казнят утоплением. Хотя по форме все эти жесты близки к бурлескным и карнавальным, власти оценивают их совершенно по-другому. Королевский прокурор видит в происшедшем «самые возмутительные правонарушения и самые преступные покушения на королевское величество», и одного из обвиняемых, торговца хлебом двадцати одного года от роду, приговаривают к трем годам тюрьмы. Повторение этих фрондерских жестов в последующие недели опровергает гипотезу о точечном «выпускании пара».