Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Случается также, что к изображению короля обращаются с оскорбительными или бранными речами и угрожают ему физическим насилием. В 1817 году в кабаке коммуны Таню (департамент Тарн) наполеоновский ветеран покупает бюсты герцога и герцогини Ангулемской, ставит их на стол, делает вид, что поит их, а затем говорит бюсту герцога: «Пей, пей, чертов сын, а я тебя гильотинирую», после чего ножом отрубает ему голову. Что же касается бюста герцогини, его он прячет в карман со словами: «А ты, шлюха, сиди здесь, и с тобой разделаюсь, когда захочу»[933]. Изображения государя и его семьи — всего-навсего фетиши, которые можно сколько угодно высмеивать и оскорблять (в том числе и по сексуальной части), спаивать, осквернять и даже угрожать им цареубийством (характерно употребление глагола «гильотинировать»). Священная фигура короля превращается в смехотворный манекен, с которым легко расправиться. Причем эти жесты не сводятся к простому воспроизведению карнавальной традиции, поскольку за ними встает тень цареубийства 1793 года.

Заочная казнь обнажает общий для всего XIX века фантазм убийства государя; это основополагающее цареубийство воспроизводится также в возмутительных речах и коллективных слухах[934]. Этот мотив регулярно повторяется во всех архивных документах, содержащих сведения о народных протестах в эпоху Реставрации. Изображение короля подвергается повешению[935], ему отрубают голову[936], его топят[937], сжигают[938], расстреливают — одним словом, он разделяет ритуальную судьбу чучела Карамантрана в конце Карнавала или нотаблей, которых бесчестят мстительные толпы бунтовщиков[939]. Эдвард П. Томпсон пишет о традиционных для Англии XVIII и XIX веков наказаниях: «Изображения обвиняемых представляли собой просто-напросто составную часть (действенную и длительную) символического словаря, которая могла либо комбинироваться с другими элементами (слухи, насмешки, непристойности), либо использоваться независимо от них. Бесконечное число примеров, связанных с претензиями политическими, промышленными, частными, можно отыскать в любой местности»[940]. Итак, сам по себе ритуал заочной казни не был ни совершенно новым, ни исключительно политическим, но зато новой и политической была частота его применения к фигуре государя. Мэра коммуны Туси (департамент Йонна) в 1817 году обвиняют «в том, что он приказал повесить манекен, на груди у которого виднелась табличка с именем короля, а потом плясал вокруг него вместе с жандармами и разными другими людьми»; похожий манекен был выставлен на всеобщее посмешище в коммуне Куланж-сюр-Йон, причем «позади у него стоял теленок, а перед ним лежала картошка»[941]. Налицо символическая банализация цареубийства, а также изменение смысла процедуры. Происходит нечувствительный переход от локального изгнания (выталкивания из местного сообщества) к трансферу суверенитета, о чем уже говорилось выше. Именно эти диалектические колебания между осквернением законной власти и ее присвоением определяют интерпретацию иконоборческих жестов современниками.

Таким образом, язык этих более или менее карнавальных жестов, выворачивающих наизнанку привычное состояние дел, неоднозначен. Некоторые жесты имеют целью обычную разрядку и предшествуют возвращению к норме, в согласии с классической теорией карнавала как способа «выпустить пар»[942]. Это касается, в частности, многочисленных иконоборческих провокаций, которые устраивают ученики коллежей внутри своих учебных заведений, после чего, как правило, все очень скоро возвращается в прежнее состояние. В Страсбурге в 1815 году ученики коллежа, узнав о возвращении Наполеона, рисуют на листе бумаги портрет короля, вешают его на стену в зале, где проводит занятия преподаватель-роялист, а затем заявляют ему: «Гляди! Твоего мерзавца повесили!»[943] В Тулузе в апреле 1822 года ученик школы рисования, Гравель, «оскверняет» бюст короля, выставленный для срисовывания в зале круглой скульптуры. «Вдруг обнаружилось, — докладывает генеральный прокурор, — что безбожная и святотатственная рука пририсовала к этому бюсту виселицу, что место эполетов заняли лягушки, а слева на груди место звезды Святого Духа заняла слеза. Рядом были приписаны подлые слова: повешен за свои благодеяния»[944]. В «белом» краю, в коллеже города Ванн ученики-иконоборцы, напротив, во время Ста дней ополчаются на имперского орла. Они по очереди закидывают его грязью, так что она в конце концов закрывает его полностью, затем нападают на трехцветную кокарду одного из преподавателей, а сами вставляют в петлицы белые цветы, за что получают суровое наказание[945]. В каждом из этих эпизодов очевидна театральная политизированность отдельных молодых людей, однако их непослушание ограничено узкими рамками школы и ему быстро кладут конец.