Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Сразу после 24 февраля, лишь только пришли депеши о том, что в Париже совершилась революция, г-н Гонди напялил фригийский колпак, облачился в плащ с алой подкладкой и, со шпагой в руке, обошел всю деревню в сопровождении трех-четырех негодяев и шайки мальчишек. Подойдя к дому моего тестя, он входит в комнату, где в тот момент находился я, и говорит: «Ну вот что, г-н Сандр, пойдемте со мной; будете петь „Марсельезу“». — «Г-н Гонди, я слишком люблю покой и не гожусь на эту роль», — отвечал я. «Вы не хотите показать себя и воспользоваться шансом выдвинуться». — «Пожалуй», — отвечал я и уселся на свое место. А он опять направился на площадь, приказал доставить туда бочку вина, стал наливать всем желающим, а шпагой своей проткнул манекен Гизо, который приказал установить на площади. Тем временем зеваки и мальчишки орали: «Долой Луи-Филиппа! Долой Гизо! Да здравствует Республика!»[1196]

После чего следует целая череда «государственных переворотов», с помощью которых этот «великий смутьян» и «пройдоха»[1197] подчиняет односельчан своей власти, при этом сея гражданскую рознь и превращая деревню в «парижскую коммуну в миниатюре»[1198]. Во всех трех описанных случаях мелкие местные нотабли полагают, что иконоборчество — способ завоевать себе место при новом порядке вещей. Они демонстрируют индивидуальное или коллективное приятие Республики посредством отрицания знаков старого мира, к строительству которого они зачастую имели самое непосредственное отношение. Они делают ставку на гордость провинциалов и их желание не отстать от парижского центра. Постановка иконоборческой сцены, с нашей современной точки зрения чересчур пафосная, судя по всему, не вызывает возражений, поскольку каждый при этом получает свою минимальную выгоду.

В сентябре 1870 года память об этих жестах не умирает, но значение их частично переосмысливается из‐за новых тенденций, прежде всего патриотических. В деревнях при известии о провозглашении Республики люди в основном занимают выжидательную позицию: как правило, никто не разбивает бюсты императора, их просто убирают на чердак. Так, мэр коммуны Видобан (департамент Вар), подав в отставку, счел уместным отправить изображение императора «в тюрьму», в подражание его реальной судьбе. «Я решил, что не должен его уничтожать, — написал он префекту. — Коль скоро император попал в плен, я посадил его в тюрьму. Пускай там и остается»[1199]. Тем не менее в некоторых населенных пунктах, причем не только в тех, где большинство исповедует республиканские убеждения, жители, узнав о перемене режима, принимаются разбивать бюсты императора, производство которых к этому времени приняло промышленный масштаб. Таким образом, заочная казнь правителя путем уничтожения его портретов кое-где происходит параллельно с трансфером власти. В коммуне Бор-лез-Орг, «бастионе демократии в департаменте Коррез», группа республиканских активистов разбивает бюст императора и по ходу дела организует в своей деревне комитет общественного спасения[1200]. В протестантских Севеннах, в коммуне Валлерог (департамент Гар) после получения депеши о провозглашении Республики некий гражданин, вероятно по наущению республиканских активистов[1201], «разбил бюст императора и изрезал на куски полотно, изображавшее деспота в седле»[1202]. Ритуал перехода продолжается на следующий день посадкой дерева свободы, как в 1830 и в 1848 годах, а также назначением временной комиссии и временного мэра.