Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Когда же святые покровители королевской фамилии — Филипп, Амелия, Фердинанд, Елена — изображаются с чертами принцев и принцесс из Орлеанского семейства, в частности в королевских часовнях Дрё и Нёйи, а также в церкви Святого Венсана де Поля в Париже[480], сакральности это королю и его родственникам не прибавляет. Смешение в одном и том же изображении черт здравствующего монарха и его святого покровителя воспринимается в лучшем случае как анахронизм, а в худшем — как вызов конкурирующей, жертвенной ветви королевского рода — старшим Бурбонам. Можно ли смотреть без иронии на святого Филиппа, наделенного чертами короля Луи-Филиппа, если этого самого короля ежедневно обзывают «боровом, каплуном, нищебродом, мошенником, королем из бумаги, мягкотелым, канальей, слабаком, негодяем, бандитом, вором, конокрадом»[481], если на него рисуют карикатуру в виде груши на стенах домов в столице и провинции?[482] В 1833 году зажигательный плакат призывает: «Спасем Филиппа святого и отринем Филиппа-короля»[483]; в том же году на карикатуре под названием «Святой Филипп — король и мученик» святой с грушеобразными чертами Луи-Филиппа, в короне и с нимбом, стоит на фоне мешков с золотом — «эмблем его бескорыстия»[484]… Иконический диссонанс между святым и королем бросается в глаза.

В 1848 году республиканцы воскрешают сакральность евангелической окраски, решительно чуждую, однако, прежним теолого-политическим образцам. Ассоциация Христа и Республики, пишет Жорж Санд, предстает в это время «союзом естественным и совершенно логичным»[485], но она вызывает протест части духовенства, не желающего поддерживать политическое язычество[486]. Впрочем, в это время союз социальной Республики и христианства еще не превратился в тот сентиментальный китч, над которым задним числом издевался Флобер. Социалистическая теология народа зиждется на слиянии социальных и политических лишений угнетаемых со страстями Христовыми. Впервые введенная Сен-Симоном и его «новым христианством», она совершенствуется в течение 1830‐х годов и достигает своего апогея в 1848 году[487]. В первой речи, произнесенной в клубе Друзей народа, Распай утверждает: «Этот крест, на котором Иисус искупил грехи мира, есть символ страданий, выпавших на нашу долю; мы тоже восемнадцать лет несли наш крест»[488]. В это время широкое распространение получают изображения республиканского Христа, вдохновленные в первую очередь гравюрой десятилетней давности, вышедшей из круга Бюше[489]. В марте 1848 года мэр маленькой деревенской коммуны в департаменте Верхняя Вьенна не колеблясь именует церковь, единственное публичное здание в деревне, «храмом, посвященным культу святого предшественника всех республик», а над входом в эту церковь выводит крупными буквами девиз «Свобода Равенство Братство»[490]…

Этот республиканский девиз воплощается в Христе, символизирующем братство, и двух сопутствующих ему женских аллегориях, олицетворяющих свободу и равенство; все вместе они владеют миром. «Христос баррикад», отождествляемый с возрождающимся социализмом, обретает апокалиптическую тональность, поскольку «предвещает крушение старых времен и пришествие нового мира»[491]. Изобразительный материал на тему революционного христианства имел широкое хождение среди простого народа не только в городах, но и в деревнях[492] и, судя по всему, весьма эффективно выражал стремление народа к освобождению разом и социальному, и политическому. Республика представлялась, пишет Морис Агюлон, «как Надежда и Ценность, близкая к сакральной <…>, не противная религии, но сама являющая собой новую религию»[493]. Революционный Христос 1848 года ведет, таким образом, к «религии выхода из религии»[494].