Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

В Марселе, когда по приказу мэра в ночь на 22 февраля 1851 года убрали с пьедестала гипсовую статую Свободы, «некоторые фанатики, из числа тех, кто насмехается над католическими святынями, набожно подбирали обломки республиканского идола, носили их на груди вместо медальона или вставляли в рамку, как это делают с портретами или сувенирами»[511]. Мирская реликвия в данном случае сродни сувениру; она воплощает идею и одновременно напоминает о надежде, осуществление которой ожидается в ближайшем будущем. Сходным образом в Сайяне (департамент Дром) в феврале 1850 года в ответ на закрытие демократического кружка местные «красные» сняли статую Свободы с пьедестала и отнесли ее на кладбище, на могилу ее создателя, местного скульптора, устроив некое подобие погребальной церемонии[512]. Они угрожали «вернуть ее назад, лишь только их партия возьмет верх, если, конечно, это случится»[513]. Изображению Свободы суждено воскресение, как и дереву свободы, чья жизненная сила бессмертна. В Симоре (департамент Жер) к пню, оставшемуся от срубленного дерева свободы, привязывают кусок черной материи со следующей надписью: «Ты надежда, счастье; хорошо, если у тебя еще остались корни, в следующем мае ты расцветешь великолепно»[514]. Надежды возлагались на выборы, которые должны были состояться в мае 1852 года: сакральное остается воплощенным в суверенном народе, который призван победить в результате мессианического порыва; ответом на это становится «большой страх 1852 года»[515].

Евангельскому образному ряду, воплощенному в республиканских предметах, нанес сильный удар государственный переворот 1851 года, а после 1870 года он исчезает окончательно. Теперь республиканская сакральность утрачивает какие бы то ни было связи с католицизмом. Правда, надо сказать, что при реставрированной Империи власти старались поставить себе на службу культ Девы Марии и своего рода демократический провиденциализм, дабы сформировать весьма оригинальную разновидность политической сакральности[516]. «Отныне миропомазание на царство и права народов не противостоят одно другому. Воля Провидения смиряет народные крайности», а «народ есть вместилище высшей воли»[517]. Верноподданные адреса и официальная иконография изображают Наполеона III в виде архангела, поражающего Зло, в виде ангела-хранителя и даже «истинного заступника»[518]; праздничное оформление представляет в качестве сакрального одновременно и «глас народа» (Vox populi, Vox Dei), и изображение императора, и династического орла, являющегося на самых разных носителях, включая иллюминации и фейерверки. Изображения нового императора вызывают эмоции почти религиозные. «Каждый желал подойти поближе, чтобы лучше рассмотреть их и потрогать [речь идет о бюсте принца-президента и знамени с орлом]: то было настоящее политическое паломничество», — сообщает официальный отчет[519]. Во время ежегодного национального праздника 15 августа гражданское прославление императора сочетается — не без проблем — с культом Девы Марии; соседствуют и их изображения[520]. Бюст императора часто устанавливают на временных алтарях[521], к которым Церковь вновь стала относиться благосклонно. Эта гибридная сакральность, порождаемая в равной степени и харизматичностью, и провиденциализмом, оказала немалое влияние на иконоборчество «страшного года» (1870–1871), направленное, конечно, в первую очередь на эмблемы императорской власти (портреты императора и изображения орлов), но также и на некоторые религиозные знаки[522]. Вновь, хотя иначе, чем в 1830 году, происходит крушение теолого-политического здания.

После падения империи, по мнению Оливье Иля, «ореол сакральности [вокруг фигуры Марианны] возникает, только если этого требуют местные конфликты». Сражающаяся Марианна 1870‐х годов, воплощается ли она в живой аллегории или в бюсте с фригийским колпаком на голове, открыто противостоит Пресвятой Деве «клерикалов»[523], хотя последняя и не становится жертвой масштабных иконоборческих кампаний. Посадка деревьев свободы в 1870–1880‐е годы не нуждается в церковном благословении; дух 1848 года остался далеко в прошлом. В этот период французы все еще устраивают процессии с бюстом Марианны, водружают его на «патриотические алтари», окруженные мирскими приношениями (цветы и венки, свечи, флаги и проч.), но Христу 1848 года в этой образной системе места нет[524].