Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Г-н Шарль Лагранж. Деревья свободы, как вам, господа правые, прекрасно известно, получили благословение от католического духовенства. И что же? Вы, которые с утра до вечера толкуете о религии, вы молчите, когда у народа без всякого повода отнимают вещь, предмет… да что там говорить, нечто вроде святых даров… (Ропот в зале.) Возгласы: Это святотатство! Позор! Г-н Шарль Лагранж. Нечто вроде святых даров… (Шум в зале.) Один из членов собрания. Это сравнение непристойно! Г-н Шарль Лагранж (обращаясь к перебившему его оратору). Успокойтесь, сударь, не гневайтесь. Тот же член собрания. Я не могу слышать такие слова. Г-н Шарль Лагранж. В таком случае я их повторю, чтобы доставить вам удовольствие… (Ропот справа.) Нечто вроде святых даров, то, с чем народ связывает идею религиозную. У нас, господа, тоже есть религия, мы тоже веруем, хотя и не всегда ходим к мессе. Так вот, вы полагаете, что, когда у народа отнимают вещь, для него священную, вещь, с которой он связывает идею религиозную, это может не привести его в ярость?![506]

Слова «святые дары», произнесенные оратором, воспринимаются как «святотатство» и вызывают скандал. Это показывает, какие большие изменения произошли с весны 1848 года, когда ни одна речь при посадке дерева свободы не обходилась без упоминания Голгофы.

Мессианическая сакральность Второй республики видна также и в антропоморфизации некоторых знаков. Антропоморфизация эта вступает в противоречие с призывом перестать поклоняться изображениям, который исходил от части элит, например от Жорж Санд, писавшей: «Времена идолопоклонства прошли, и никогда живой человек не станет больше преклонять колена перед другим человеком под тем предлогом, что тот стал богом, или перед символом под тем предлогом, что тот стал идеей. <…> Сегодня даже ребенок не спутает дерево свободы с идеей освобождения»[507]. И тем не менее, когда власти отдали приказ срубить деревья свободы, народ хоронил их как живых людей, а щепки сохранял как «святые реликвии». В Родезе республиканцы устроили в память срубленных деревьев похоронную процессию и совершили нечто вроде католической литургии под звуки Requiescat in pace[508]. В коммуне Баржоль (департамент Вар) в июле 1852 года, лишь только срубленное дерево свободы падало на землю, «каждый подбирал кусочек от него и уносил с собой как священную реликвию»[509]. В Обиньяне (департамент Воклюз) бывшего участника событий 1848 года хоронят в 1870 году, положив в гроб реликвию — обломок дерева свободы, который он бережно хранил в течение двадцати имперских лет[510]. В этих жестах — конечно, редких, но не исключительных — проявляется религиозность разом и вдохновленная католицизмом, и чуждая ему.