От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

По крайней мере, на тот момент. Продолжая переговоры в Лайбахе, российские дипломаты внимательно следили за тем, как преподносились и воспринимались действия в Неаполе. Они настаивали на том, что вторжение должно было соответствовать правовым формам и предписаниям Четверного и Всеобщего союзов. Не менее важно и то, что они не приравнивали подавление конституционного правления в Королевстве Обеих Сицилий к прямому отрицанию либеральных политических принципов. Даже Стурдза, влиятельный советник Александра по вопросам внешней политики, последовательно защищавший достоинство государя и религии, опасался, что это вторжение могло бы спровоцировать войну между Фердинандом I и его сыном, предполагаемым наследником[271]. Как это признал Стурдза в своем докладе министру иностранных дел Каподистрии от 31 декабря 1820 года (12 января 1821 года), микробы революции плотно прижились в Германии, Италии и Швейцарии. Европа разделилась на две системы: старую и новую. Среди государств, построенных на древнем фундаменте (anciennes bases), Стурдза называл великие державы – Австрию, Пруссию и Россию – вместе со второстепенными государствами, такими как Дания, курфюршество Гессен, Ганновер, Папская область, Сардиния и Саксония. Государства, построенные на базе новой конституционной системы, включали Баден, Баварию, Британию, Францию, Нидерланды, Португалию, Испанию, Швецию, Королевство Обеих Сицилий, Вюртемберг и два полуострова (sic) Американского континента. Другими словами, европейская политическая система изменилась навсегда.

Конституционная партия, согласно анализу Стурдзы, стала доминирующей и поэтому обладала такими ресурсами, как универсальные формулировки и универсальная движущая сила, состоящая из денег, торговли, навигации и науки. Религия, напротив, стала слабым оружием в борьбе против «необузданной тенденции к общей эмансипации». Ссылаясь на революционную ситуацию в Испании, Стурдза указывал, что целые социальные классы потеряли свою собственность, пресса отказывалась публиковать мнения в пользу правового регулирования свободы слова, а разрешенные сектанты (sectateurs de la license) теперь контролировали инквизицию. В этих условиях защитники старой системы, борясь против кипящих страстей и революционных бурь, обладали лишь одним средством сопротивления: строгим голосом опыта и долга, основанным на доброй воле и любви к Богу. Стурдза видел в умиротворении Неаполя не окончательное решение, а временную передышку от революционных нападок на религию и долг, которые в своих недавних проявлениях превзошли даже то, чего пытались добиться якобинцы во Франции. Признание Стурдзой революционной угрозы казалось одновременно пророческим, реакционным и потенциально реформистским. Среди уязвимостей, объяснявших успех повстанцев, наряду с безверием, он также называл несправедливость и финансовую неплатежеспособность. Но в то время, как интеллектуалы и дипломаты, такие как Стурдза, считали, что только полное поражение революции могло гарантировать мир, так называемые священные союзники иначе интерпретировали свое право на интервенцию в Неаполь[272].